— Три. Четыре.
Она поцеловала его снова, и целовала долго, будто утешала. Ее чувства — радость, удовлетворение, уверенность затапливали Эйна, поднимались изнутри океанской волной. Темной и ласковой.
Он попросил:
— Еще.
Она улыбнулась:
— Конечно. У нас еще шесть ударов.
Следующий взорвался болью поперек бедер.
— Пять… Больно.
— Больно, — эхом отозвалась она. — Но ты хочешь, чтобы я продолжала.
У него не было сил ответить. Но да, он хотел еще — боль смешивалась с удовольствием, удивительным, ни на что непохожим чувством легкости во всем теле. Эйн смог только кивнуть, закричал после следующего удара.
Долго не мог отдышаться, срываясь на всхлипы. Что-то отпускало внутри, напряжение, которое он так долго не замечал, и только теперь чувствовал, что все.
— Ше… шесть.
— Мой Габриэль.
Она скользнула ладонью по его животу вниз, обхватила ладонью член, провела медленно от головки к основанию, размазывая выступившую смазку. Эйн подался бедрами вперед.
— Хорошо, — шепнула Мара. Ее ладонь скользила неспешно, и ожидание, болезненное возбуждение было хуже ударов. Его невозможно было перетерпеть, от него нельзя было закрыться.
Она отстранилась, убрала ремень и взяла веревку.
— Сцепи руки за спиной. Ладони к локтям.
Он подчинился, лег на столешницу. Руки дрожали и ныли, и кончиками пальцев не удавалось коснуться локтя.
— Так хорошо, — сказала Мара, и Эйн почувствовал, как плотно обхватила его руки веревка. Он не видел ее, но ощущал каждый новый виток. Они его держали, дарили парадоксальное чувство защищенности.
Он не мог вырваться, не мог ничего сделать — и потому позволил себе просто принять и позволить все, что Мара хотела с ним сделать.
Ее сознание отозвалось удовольствием в ответ на эту мысль, и Эйн на мгновение увидел себя со стороны — причудливую вязь веревок, которые обвивали его руки, фиксировали жестко и надежно.
— Еще четыре удара, — сказала Мара, щелкнула ремнем в воздухе. Эйн почувствовал, что его колотит, и ожидание, предвкушение мучили сильнее боли.
В момент удара время будто замерло, и внутри расцвела агония — раскаленная добела.
— Семь!
— Еще три, Габриэль.
Она ударила снова. Ему хотелось разрыдаться, выплеснуть чувства, которые рвали его изнутри — эйфория и агония, смешанные друг с другом как краски.
— Восемь… Мара! Пожалуйста, Мара.
Он не понимал, о чем просит. Но понимала она.
— Еще два удара.
Воздуха не хватало, он весь выгорел, и Эйн делал беспомощные короткие вдохи. Кружилась голова.
Свистнул ремень в воздухе.
Было больно. Так больно и сладко.
— Девять!
Мара коснулась губами его плеча над веревкой.