Эйн почувствовал прикосновение когтей к спине, щекотное и острое, опасное. Зажмурился — казалось, он может кончить только от того, как Мара говорила. Низкий женский голос обволакивал, заполнял без остатка, вытесняя все остальное. В тот момент не существовало Сопротивления, и груза ответственности, под которым Эйн задыхался, и страха подвести остальных. Только боль, удовольствие и жар, горячка во всем теле.
— Повтори, Габриэль.
— Я буду подчиняться. Пока ты не закончишь.
Она погладила его по волосам, зарылась пальцами — приятное щекотное прикосновение успокаивало, давало передышку.
— Иногда мне кажется, я все это придумала. Ты так красив, Габриэль. Даже не верится. Хочешь быть моим?
Она уже спрашивала его — когда они впервые встретились. И тогда она была ему чужой, герианкой, чью жизнь он подсмотрел через метку. А теперь все изменилось.
И сейчас, когда все запреты не имели значения, признаться было легко:
— Да. Хочу.
Она наклонилась к нему, легко, дразняще провела губами по губам, Эйн потянулся навстречу, не зная — поцелует она в ответ или снова ударит. И был готов принять от нее, и поцелуй, и удар.
Она подалась навстречу, толкнулась языком ему в рот, жадно и жгуче. Не прося — требуя: уступи мне.
Эйн отозвался, впустил ее — чувствовал ее разум, ее похоть внутри, отвечал своей.
Мара целовала его долго, гладила по спине, по животу, задевала член — короткой дразнящей лаской. А потом отстранилась, сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться и взяла со стола ремень.
— Я обещала тебе десять ударов. Ты будешь считать каждый из них.
Она держала ремень за массивную пряжку, уверенно и привычно, а Эйн думал о том, что будет больно. И что-то сладко сжималось внутри от этой мысли.
— Сделай глубокий вдох.
Он втянул воздух, почувствовал его в легких. Первый же удар выбил из него этот воздух. Больно. Невыносимо.
— Говори, Габриэль. Я жду.
Он мог оттолкнуть ее от себя. Мог ударить в ответ или уйти.
Мог просто сказать, чтобы Мара остановилась — и она бы остановилась.
И Эйн даже себе не смог бы объяснить, почему боль — обезоруживающая, унизительная, острая — была такой сладкой.
Голос дрожал и отчаянно не хватало воздуха:
— Один.
— Хорошо, — шепнула Мара. — Так хорошо. Осталось девять.
Она стегнула снова, ремень просвистел в воздухе, впился в кожу ударом, как сотней крохотных игл.
Эйн закричал, стиснул кулаки до боли:
— Д-два.
Она была рядом, поцеловала его в висок, в уголок глаза без слов обещая — я здесь, я не перейду черту.
— Мои метки. Мне нравится видеть их на тебе.
Она ударила снова, и еще раз. Эйн почувствовал, как жжет глаза. Хотел попросить о чем-то, но сам не знал, о чем. Выдохнул вместо этого: