Эйн отошел в дальний угол, устроился у стены так, чтобы все видеть. И пообещал себе: не вспоминать, как когда-то кричал сам.
Теперь все было иначе. Теперь он не мог позволить себе цепляться за прошлое.
Рьярра и Мара истязали Ойлера долго, расчетливо разбирали на куски.
Ойлер выл, как настоящий человек.
И даже кровь у ублюдка пахла, как человеческая. Все сильнее и сильнее — влажный, тяжелый запах забивался в легкие. Эйн бы душу продал за сигарету, хотя давно отказался от табака, даже очищенного, синтетического.
Рьярра ничего не спрашивала, да Ойлер и не смог бы ей ответить: много раз кричал сквозь нити, разорвал губы — самые уголки. И смеялся вперемешку со стонами.
Да, Эйн тоже когда-то поначалу храбрился, язвил и пытался шутить, пока еще хватило сил. А потом пытался только умереть, но этого ему тоже не дали.
Отвращение и беспомощность накатывали волной. Было в них что-то еще, что-то отравленное, чужое.
— Осторожнее, Телура, — Рьярра перехватила Мару за руку, осторожно потянула на себя, и Ойлер задергался в кандалах. — Иначе он может умереть.
Эйн с отвращением подумал, что со стороны это выглядело как кадр из фильма. Из отвратной одноразовой жвачки, где все красиво снято, прилизано и подано: и кровь, и мясо. Вот только запах кино не передавало. А пытки воняли до небес.
Эйн это и раньше знал, сам не боялся марать руки. И по себе помнил. Но он никогда не делал этого как Рьярра. Не пытался превратить в искусство.
— Я буду осторожнее, — глухо отозвалась Мара, аккуратно вытерла руки о салфетку, выбросила в урну рядом.
— Все потому, что ты не любишь свою работу, — говоря это Рьярра смотрела Ойлеру прямо в глаза. — Наслаждайся, самое интересное еще впереди. Пока рано задавать вопросы. Пусть сначала умоляет, чтобы мы его спросили.
Тошнота накатила снова, даже сильнее, чем раньше. И Эйн только тогда понял: эти чувства были не его. Не только его.
Мара держалась, как могла, из последних сил. Считала, что должна. Но она ненавидела пытки. Убивать могла легко, делать больно и контролировать — тоже. Но по-настоящему разбирать кого-то на куски, наслаждаться этим как Рьярра — нет. Мару от этого воротило.
Она закрывала свои чувства, не хотела, чтобы Эйн понял. Боялась показывать перед ним слабость и знала, что он без колебаний использует любую слабость против нее.
Она ошибалась, конечно. Не любую. Это Эйн использовать бы против нее не стал.
Эйн подошел ближе, заставил себя посмотреть на Ойлера, на то, что с ублюдком сделали, потом на Мару и сказал:
— Иди отсюда.
Рьярра хищно оскалилась, подалась к нему: