Она подняла голову, улыбнулась. Она никогда не улыбалась ему так раньше:
— Я могу запретить тебе говорить, Габриэль.
Он выдохнул, кивнул и отозвался:
— Пожалуйста.
— Не сейчас. Позже, — она снова поцеловала. Долго и будто никуда не торопилась. И Эйн знал, что она только начала. Что собиралась и хотела вывернуть его чувствами наружу, сорвать все щиты, которые он выставлял между собой и миром.
Она выключила воду, стала покрывать тело Эйна укусами и поцелуями, мягко и невесомо, больно почти не было — только пощипывало оставленные ее ногтями царапины. И возбуждение скручивалось внутри в тугую пружину.
Мало, слишком мало. Хотелось большего, хоть чего-то.
Это было похоже на то, как она ставила метку. Только на сей раз от Эйна ничего не зависело. Он отдал Маре себя, чтобы играться. Чтобы спустить пар и успокоиться. Она могла и вовсе оставить его без разрядки.
Но не стала бы. Эйн в это верил.
Он ощущал ее голодной, жадной, злой. Отдельные образы и чувства смешивались, становились неразличимыми, но под всем этим была благодарность, близость.
До зуда в пальцах хотелось дотронуться в ответ.
Мара дразнила — расчетливо, зная и чувствуя, как Эйну больше всего нравилось, как больше всего хотелось.
Несколько раз целовала живот, бедра, задевала щекой член и снова отстранялась.
— Мара, — шепнул ей Эйн. И повторил. — Мара, Мара, пожалуйста… Сейчас…
Он мог бы сдержаться, но не захотел. Не боялся и не стыдился просить ее.
Она зажала ему рот, он поцеловал ладонь и потянулся мысленно. Попросил без слов, и в этот раз Мара послушалась, отодвинулась немного, оперлась ладонями о его бедра и наклонилась низко, лизнула головку. Даже это простое прикосновение было почти слишком. Стояло у него до боли.
И он знал, что еще не все.
Эйн судорожно вдохнул, стиснул кулаки.
Мара провела языком по всей длине члена от головки к основанию и обратно, взяла в ладони мошонку, помассировала и шепнула:
— Я разрешаю тебе кричать.
Ее рот — горячий, сладкий- обхватил головку, Мара опустилась ниже, насаживаясь почти до основания. Эйн застонал — хорошо, это было слишком хорошо.
Ее ногти впились в бедро, больно, остро, но в этот раз боль подстегнула, растворилась в жаре и удовольствии, прошлась электрическими разрядами вдоль позвоночника.
— Мара… — выдохнул Эйн, пытаясь предупредить. — Мара, я сейчас…
Она пережала его член у основания, умело и жестко, отстранилась и улыбнулась:
— Нет, Габриэль. Пока я не разрешу — нет.
Он застонал снова, стукнулся затылком о стенку душа, пытаясь хоть как-то привести себя в чувство.
Какой же талантливый у нее был рот.