Но ее голос оставался спокойным, хриплым и глубоким. Красивым.
И Эйн открылся. Потому что знал и чувствовал — Мара контролировала себя, даже теперь, когда ее эмоции кипели. А значит, она могла контролировать и его.
Ее сознание хлынуло внутрь мешаниной образов и ощущений. Больно и невыносимо хорошо.
Эйна выгнуло, и он закричал, бессмысленно царапая пальцами стенку душевой. Это было слишком — слишком остро, невыносимо. Он даже не смог бы сказать, что чувствовал.
Агонию? Удовольствие?
Все смешалось. Они смешались — он и Мара. Ее боль и ее злость на себя, так и не отпустившая до конца горячка боя, запах крови, от которого Мара не могла избавиться.
И Эйн, каким он ей казался.
Он видел себя ее глазами. Мара была как волна, как темная, жадная волна, которая захлестывала Эйна с головой, и он захлебывался тем, что Мара чувствовала и чего хотела. Это было страшно, как тонуть по-настоящему, без возможности зацепиться, спастись. Вспомнить себя.
Он позвал, бездумно и отчаянно: Мара!
И она отозвалась где-то внутри без слов — чувствами и образами: Доверься мне, Габриэль. Вдохни поглубже. Дыши мной.
Он послушался и стало легче.
Эйн осознал, что сидит, опираясь спиной о стенку душевой кабины, что сверху льется вода, что Мара над ним, и прозрачные струи текут по ее плечам, тяжелые капли срываются с кончиков волос.
Глаза у нее были страшными, совершенно безумными, жуткими, но Эйн больше не боялся.
От этого взгляда становилось жарко, и воздух казался плотным, слишком густым. Сердце заходилось как бешеное.
— Подними руки, Габриэль. Сцепи их над головой. И не шевелись, я запрещаю.
Он кивнул, подчинился, и вдоль позвоночника прошла дрожь возбуждения, предвкушения. Эйн знал, что ему будет больно. И что будет хорошо.
Обалденно.
Он ждал.
Мара наклонилась к его лицу, потерлась носом о щеку, шепнула:
— Какой ты красивый, когда подчиняешься.
Она провела ногтями по его ключицам, вниз по груди, царапнула соски. Прикусила шею, наверняка оставляя метку, и поцелуями опустилась ниже.
Он выгнулся, подставляясь, запрокинул голову и зажмурился. До боли хотелось, чтобы Мара дотронулась до члена, чтобы взяла в рот.
Она провела ногтями по бедру, легко и невесомо, острые кончики царапнули внутреннюю сторону, а потом впились — больно, по-настоящему остро.
Эйн с шумом втянул воздух в легкие, стиснул зубы, пережидая — он обещал Маре подчиняться. Верил, что так будет лучше.
Она наклонилась к его члену, выдохнула — дыхание пощекотало головку.
И боль отошла на задний план. Не пропала, просто отдалилась.
— Давай, — сказал Эйн. — Возьми в рот.