Верила, что в конечном счете Эйн сам захочет подчиниться.
И, пожалуй, она была права. Он хотел.
Окровавленную одежду он бросил в клининг-модуль, закрыл дверцу и включил программу очистки. Рядом с управляющей панелью остался отпечаток ладони.
Мара задержалась на этом отпечатке взглядом, потом неожиданно поежилась — эта простая, насквозь человеческая реакция выдавала ее с головой — и зашла в душевую кабину. Перегородка осталась открытой, и Эйн шагнул следом, сам включил воду.
Струи окрасились черным. Герианская кровь расплывалась пятнами, как чернила и утекала.
Мара смотрела на нее, опустив голову.
Эйн хотел помочь. Не из-за метки, не для того, чтобы привязать к себе — просто так. Потому что знал, что Маре тяжело и мог этому сочувствовать. Но предложить кроме себя и своего присутствия ему было нечего.
Он шагнул к ней ближе, набрал в ладонь немного очищающего геля, и предложил:
— Повернись. Намылю тебе спину.
Мара послушалась, мягко переступила, отворачиваясь к стене. Эйн растер ее плечи и спину, опустился ниже, замер положив руки на задницу, и прижался всем телом.
Спросил:
— Хочешь?
Мара повернула голову, вода лилась сверху на ее лицо, текла по выступам герианской маски.
— Хочу, но не стану. Отпусти меня, Габриэль.
Он не убрал руки:
— Зачем? Я могу помочь. Станет легче.
Стало бы — если бы она смогла забыться, отвлечься на секс, на удовольствие. На что угодно еще. Эйн в это верил: раньше, еще до Рьярры, ему это помогало.
Мара вздохнула, повернулась, и он неохотно отпустил ее.
— Мне нужно другое, — она прижала ладонь к его щеке, мягко, осторожно, легонько царапнула ногтями. — Не то, что ты предлагаешь. Я слишком злюсь. На себя, на свою ошибку.
Стена, которой она отгораживала свои чувства стала тоньше, и сквозь лед, сквозь отчужденность Эйн уловил — не все, но достаточно, чтобы понять — Маре нужна была не нежность и не утешение.
— Сейчас мне нужно, чтобы ты подчинялся.
Он сглотнул, прикрыл глаза. Представил, как это могло бы быть.
Эйн ее понимал. Знал, о чем она говорила: о беспомощности и желании снова почувствовать себя сильной. О жажде контролировать хоть что-то, раз контролировать все Мара не могла.
— Если я соглашусь, — он не открывал глаз. Не смог бы спросить, если бы смотрел в лицо герианки. — Если дам собой управлять, будешь меня бить?
— Нет. Но я буду грубой.
Это так странно, так нелепо прозвучало. Смешно.
Женщина никогда не говорила ему ничего подобного. Хотя, если задуматься, ничего смешного в этом не было.
И Мара вполне могла причинить вред. Располосовать ногтями так, что остались бы шрамы, сделать больно.