Фигура Мары расплылась перед глазами, застыла темным сгорбленным силуэтом в кресле.
Герианок учили всегда сидеть прямо, но теперь у нее просто не осталось на это сил. С трудом, преодолевая себя, Эйн потянулся рукой: дрогнули пальцы, ладонь дрожала. Мара обхватила его пальцы своими, легонько царапнула.
— У меня получилось, — прохрипел Эйн. Шея болела, голос не слушался. Но сейчас это не имело значения.
В соседней медкапсуле, неестественно неподвижный застыл Ойлер — будто выключенный аппарат, машина.
Но его кошмар, отголоски его сознания вспыхивали и пропадали.
Эйн не мог до него дотянуться, но мог его чувствовать — неровно, как сбоящий передатчик.
— У нас… — выдавил Эйн сквозь боль. — У нас… получилось.
Мара убрала руку, отстранилась. И ее эмоции отгородились будто стеной:
— Тебе удалось сохранить ему жизнь.
Сил говорить вслух больше не осталось, Эйн смотрел на бледное лицо Ойлера, и чувствовал себя сломанным:
«Но?»
Она снова заговорила мысленно:
«Медики думают, он не очнется».
Она не сказала ни вслух, ни мысленно: это ты его туда отправил.
Это ты его… уничтожил.
— Злишься… на меня? — спросил он у Мары.
— Ты знаешь, что да, Габриэль. Ты послал его на смерть. И ради чего? Жители одного города спасены, а другого уничтожены. Столько жертв, а вместо победы в лучшем случае…
«Ничья», — признал Эйн. И это больно было понимать, что по большому счету он рискнул всем: чтобы не выиграть.
— Меня злит, что ты отправил его. И еще больше злит, что ты не мог иначе, — признала она. — Но больше всего, что я люблю тебя. И что я не могу защитить тех, кого люблю. Я должна думать о долге, о войне, а думаю только о том, кого еще потеряю. И я начинаю задыхаться.
Эйн заставил себя сесть: на чистом упрямстве и понимании, что надо. Натянулись трубки медкапсулы, часть игл больно впились в руки и грудь. Но сейчас это было неважно.
Эйн потянулся и взял Мару за руку, сжал с силой.
— Это не то, чем Льенна меня сделала, — ее ладонь сжалась в ответ, почти до боли. — Я должна быть сильной. Я должна поддерживать моего меченого и всех, кто есть в моей семье. А я не могу. И кажется: все, что Льенна создала, рассыпается и исчезает. Я сама уничтожаю то, что от нее осталось.
Герианцы растили своих дев такими сильными, удивительными — Эйн это признавал. И при том в каких-то вещах, они растили их переломанными:
— Мара, ты не дашь того, что у тебя нет. Даже если думаешь, что должна. Льенна сделала тебя сильной, научила всему, чему могла. Но ни Льенна, ни кто другой не сделают тебя неуязвимой. Никто не может быть сильным вечно.