— На месте. Болят, — Зайн едва заметно вздернул бровь. — Если ты устала, почему не идешь к своим?
Она помялась, и Леннеру показалось, что не ответит, но потом признала:
— Боюсь, как меня примут. Я же помогала вам. Отдала лекарства, которые были для людей.
— Почему? — спросил братец. И он, конечно, пытался это скрыть, но Леннер видел: Зайну было интересно.
Девчонка безразлично и устало пожала плечами:
— Вы прилетели за нас сражаться. И вы же пытались нас всех спасти. Неправильно, что никто не пришел спасать вас.
Забавно, если подумать, что именно Зайна она вытащила сама и в последний момент.
Братец смотрел на нее задумчиво, с каким-то новым пониманием и интересом. А потом предложил:
— Ты можешь остаться, женщина. Я договорюсь с медиком и с главой ваших военных.
— Дана. Раз уж предлагаете остаться, хотя бы называйте по имени.
Леннер думал, что Зайн откажется: тот же обычно ни во что не ставил людей. Но братец только коротко кивнул:
— Хорошо. Дана.
Эйна разбудил кошмар и навязчивый, отвратительный запах медотсека.
Сон был чужой, вспыхивал и угасал короткими видениями: холод капсулы, знакомая фигура Галлары за стеклом, жгучее желание сделать кому-нибудь больно, которое пульсировало внутри, смешивалось с осознанием собственной беспомощности.
И сквозь это рядом пробивалось знакомое графитное и шершавое чувство — присутствие Мары.
Хотелось завернуться в него, скрыться в нем, как в убежище.
Но Эйн упрямо цеплялся за вспышки кошмара — почему-то это казалось ему важным.
Он проснулся не сразу, медленно и неторопливо пришло осознание, что он полулежит. Веки казались неподъемными, никак не получалось открыть глаза. И намного быстрее пришел чужой образ: его собственное тело в медкапсуле, оплетенное трубками и истыканное иглами: то, каким его видела Мара.
«Ну и видок», — устало подумал Эйн. И ее усталый голос прошелестел в сознании:
«Отвратительный, Габриэль. Тебе совсем не идет умирать».
Мысли Мары были окрашены горем, как тяжелая свинцовая вода чернилами.
«Жаль. А я старался сделать это красиво», — передал он, и вложил в мысль тепло и благодарность. За то, что Мара была рядом: Эйн подумал и не стал скрывать от нее — именно ради этого и стоило просыпаться.
— Ты все еще мой меченый, Габриэль. Это мой долг девы, — она ответила вслух, и ощущение ее присутствия отдалилось. Последним, что Эйн уловил, был отголосок злости.
Эйн мимоходом сосредоточился на вспышках кошмара — не его собственного и не Мары. Постарался позвать сквозь навязчивые короткие образы, но ответом стала тишина.
С трудом удалось открыть глаза. Свет резанул до боли, Эйн стиснул зубы, пережидая, пока зрение приспособится. Но ему отчаянно нужно было убедиться самому.