— И тебе «эй», приятель Эйн.
— Дай… воды.
Каждое слово было как наждачка по горлу, но Эйн заставил себя добавить:
— Пожалуйста.
Ойлер поднялся, взял стаканчик у встроенного кухонного модуля и набрал немного воды, подошел и помог выпить Эйну.
После пары глотков жизнь уже не казалась такой безнадежной. Эйн поискал взглядом Мару, но ее нигде не было.
— Милая ушла полчаса назад, — безмятежно произнес Ойлер.
Полчаса? Но сон… Эйн был уверен, что они проснутся одновременно.
— И ты отпустил ее одну? — он потянулся вытащить иглы, выбраться из медкапсулы, но Ойлер удержал:
— Верно, отпустил. Милая горюет, но она не покончит с собой, точно не сразу.
Эйн открыл рот, чтобы высказать Ойлеру все, и тот перебил:
— А еще я не собираюсь следить за ней как за тикающей бомбой. Чтобы не давать лишних поводов покончить с собой. И со мной.
Эйн против воли фыркнул:
— С тобой она не покончит. Ты ей нравишься, вон даже браслет дала.
А потом он помрачнел и подумал: а что он сам? Винила ли она его в смерти Льенны? Если винила, стала ли ненавидеть?
Сейчас от нее Эйн улавливал только отголосок присутствия.
— Как она?
— О, приятель Эйн, отвратительно, — беззаботно сказал Ойлер. — Ей плохо, ей больно. Пока она делает вид, что ничего не чувствует, но думаю, скоро начнет срываться. В идеале на нас.
— Если Тана решит, что Мара бесполезна…
— Нам придется убедить Императрицу, что милую нужно сохранить хотя бы ради тебя.
Эйн невесело фыркнул: если бы Тана верила, что Эйн сломается без Мары, то убила бы его сразу. Не важно, как она к нему относилась, Императрица не потерпела бы такого слабака.
— Ойлер, если Мара не в себе, она и правда может наделать глупостей. Ринуться в самоубийственную атаку. Ввязаться в драку. Или сорваться на нас. Льенна была для нее всем. Она ее… — он помолчал, подумал: имеет ли право говорить о таком. И все же рассказал. Мара сама признала Ойлера семьей. — Льенна ее создала.
Ойлер с улыбкой покачал головой:
— Надо же, какие откровения. Но я и сам понял, что милой больно. Так к чему ты мне все это говоришь, приятель Эйн?
— Не давай ей на себе срываться.
Ойлер поджал губы, недовольно поморщился^
— Если ей нужно отыграться на мне…
— Ей нужнее, чтобы ты ее остановил. Ойлер, ей нужно, чтобы мы в нее верили. Чтобы знали, что она выкарабкается, — Эйн помолчал, подбирая слова. Потом сказал как есть. — А когда она выкарабкается, она пожалеет, что сделала тебе больно.
Ойлер хмурился, несмотря на улыбку, и Эйн добавил:
— К тому же, ты наш общий кот. Еще и мой. Я против, чтобы над тобой издевались.
Ойлер привел врача — ту саму герианку-медика, и из Эйна наконец повытаскивали все иглы. Помогли выбраться из медкапсулы. Тело ощущалось странно. Будто помнило, что полагается ему страдать и болеть, и никак не могло поверить в такое скорое выздоровление.