Эйн устало покачал головой, сделал шаг к капсуле, еще один.
Снотворное, которое дали Маре, отдавало и ему в голову. Накрывало пеленой сонливости.
— Ойлер, я не специально, веришь? — и на душе было погано. Так погано, что это затмевало и усталость, и боль.
И говорил Эйн про все сразу. Про то, что выбрал рискнуть собой и защитить незнакомую герианку, про то, что не спас Льенну, про то, что даже не добыл информацию.
Про то, что сейчас не мог собраться, заставить себя утереть сопли и действовать дальше.
Ойлер вздохнул, будто Эйн был особо тупым ребенком, а потом вдруг встрепал его волосы.
— Приятель Эйн…
Он мог сказать, что угодно. Что это нормально — ошибаться. Что просто нужно отдохнуть.
Что важные сведения все равно раздобыли, и нечего теперь страдать.
Что война еще не закончена. Что можно будет отомстить илирианцам за Льенну.
Всю ту чушь, которую Эйн понимал умом, и никак не мог принять сердцем.
Но сказал Ойлер ему только одно:
— … прорвемся.
И если, когда Эйн забирался в капсулу, в глазах стояли слезы — то это от боли. От боли и от усталости.
Эйну снилась Льенна. Она рассказывала про особенности офицерского кнута. Мерный голос перечислял характеристики будто со стороны, а в груди у нее зияла дыра. Кровь лилась потоком, не останавливалась, и было в ней что-то неправильное.
«Красная» — подумал Эйн. Красная кровь, как у человека.
А ведь так они с Марой и познакомились. Эйн собирался убить Льенну, пришел по ложной наводке и застрелил человека.
Сколько же с тех пор поменялось. Целая жизнь за такой короткий срок.
«Да, Габриэль. Целая жизнь», — во сне он был не один. Мара стояла рядом с ним, смотрела на Льенну. Эйн не знал, чей это сон.
Его? Мары? Их общий кошмар.
«Как ты?» — спросил он.
«Будто это я умерла. Но даже после смерти не могу отдохнуть. Мне надо изображать живую», — она признала это спокойно, с той же интонацией, что Льенна перечисляла характеристики кнута. Раз за разом — режим для наказаний.
«Мара…»
«Идем, Габриэль. Пора просыпаться. У нас много дел».
Ее фигура и все вокруг растаяли в белом. И Эйн проснулся.
Первым, что он увидел были иглы. Длинные и уродливые, к которым тянулись полупрозрачные трубки. Иглы торчали из плеча Эйна и из груди.
Да, точно. Он и забыл, что такое герианская медкапсула. Со стороны, наверное, выглядела как пыточный инструмент. Но никакой боли не было, разве что немного першило в горле.
Эйн медленно оглянулся, выискивая взглядом врача, наткнулся на фигуру Ойлера в кресле, и окликнул:
— Эй.
Ойлер неторопливо свернул виртуальный экран, на котором что-то рассматривал, потом повернулся всем телом и усмехнулся: