Он, в общем-то, и не надеялся на понимание. Особенно теперь, когда увидел реакцию Рьярры и Таны.
— Но ты ее меченый.
И Ойлер тоже не понимал. Искренне. Словно Эйн вдруг заговорил с ним на другом языке.
— Я человек, помнишь?
— Но это просто браслет принадлежности. Ты носишь ее _метку_.
Будто Ойлер никак не мог сложить это все в единую картину.
— Метку не видно, — отозвался Эйн.
Ойлер рассмеялся. И звенело в этом смехе что-то чуждое, безумное. Тот самый надлом, который Эйн видел в Лаури.
Наверное, так могли смеяться те, у кого не было ни детства, ни даже имени. Не было ни одной блястовой связи, ни одного близкого человека. Ни-ко-го.
— Приятель Эйн, ты даже не представляешь, как я сейчас хочу тебя ударить.
Ойлер подбросил свой браслет в воздух, поймал играючи, улыбнулся широко:
— Не надо было его брать. Лучше бы я отказался. И лучше бы ты сказал мне отдать его прямо сейчас.
— Ты его взял, — прямо сказал Эйн. — Потому что Мара тебе дорога. И я тебе тоже дорог. И как бы ты сейчас ни скалился, и что бы ни говорил — ты хочешь быть частью нашей семьи.
Он его разозлил, Эйн это видел.
— Ты говоришь опасные вещи, приятель Эйн.
— С правдой так бывает. Опасная-опасная штука. И ты знаешь, что это взаимно. Ты нам тоже дорог. Бляста, Ойлер, открой глаза. Я пустил тебя даже в нашу кровать. Я готов убивать, чтобы спасти тебе жизнь. Твой браслет он ведь не только от Мары. Он на самом деле от нас обоих. Нельзя стать частью ее семьи, и не стать частью моей.
Ойлер перестал улыбаться. Стал серьезным и жутким, и в тот момент мог бы убить.
Но Эйн его не боялся. В тот момент, не боялся его ни капли. Мог бы без колебаний подставить его когтям горло.
— Не надо было брать, — повторил Ойлер. На сей раз тяжело и глухо. — Вы с милой заигрались, приятель Эйн. Все мы втроем заигрались в семью.
Но он взял браслет. Мара предложила, и Ойлер не смог отказаться. Хотя и не верил, что у них получится.
И именно это лучше любых слов говорило Эйну, что шанс есть. Что есть, ради чего искать выход. Что «игра в семью», о которой Ойлер говорил, и не игра вовсе.
— А дело, приятель Эйн, в том, что мы чужие. Вы с милой — герианка и ее меченый. А я илирианец, посторонний мужик, который не имеет ни к тебе, ни к ней никакого отношения. Чужак и на Земле, и на Герии. Я тебе никто, и когда ты встретил меня, ты ненавидел все, что я делал.
— О, я и сейчас ненавижу то, что ты делал, — Эйн не выдержал, усмехнулся. — Каждую твою куртку из человечины. Но хотя бы понять могу.
После Лаури и после Галлары ему многое стало видно. И то, каким переломанным на самом деле был Ойлер.