Вдохнул запах ее тела и волос, привлек Мару к себе, уткнулся лицом ей в грудь.
Ее тело — сильное и тонкое, и тем не менее женственное — было словно создано для этого. Чтобы прижимать к себе.
Рядом с ней Эйн каждый раз отчетливо ощущал, что выше нее, сильнее физически. Что любое подчинение между ними — добровольное. Выбор, который они оба делали.
— Ты человек, Габриэль, — спокойно повторила она. — Ты не привык верить своей женщине. Верить ей безоглядно, верить ей полностью. Но именно это доверие — причина, почему герианки верны своим меченым. Не потому, что не способны изменять. А потому что предать такое доверие было бы невыносимо больно. Верь мне. Верь и знай, что я не предам, — она фыркнула. — Я клянусь не заниматься сексом с Ойлером, пока этого не сделаешь ты. Даю тебе слово девы.
Эйн отстранился и угрюмо на нее посмотрел, попросил от души:
— Завязывай уже с этими странными шутками. Про меня и Ойлера. Даже его идиотских подкатов уже слишком много.
Она наклонилась к его уху, шепнула мягко и низко, и Эйн почувствовал, как внутри от одного тона становилось жарко:
— Ничего не обещаю, Габриэль. Тебя приятно дразнить.
Он привлек ее снова, усадил к себе на колени:
— Да? А если я тебя? Буду дразнить.
— Мне придется тебя наказать, — она обвила его руками за шею, потерлась носом о щеку.
Эйн повернул голову, поцеловал Мару.
Она целовалась так, словно забирала его себе. Как будто снова ставила метку.
И ее сознание касалось его, передавало тот самый голод, жажду обладать, забрать себе без остатка, от которой Эйн дурел.
— Лучше… — он с шумом выдохнул, прикрыл глаза, — не наказывай. А награди. Подари что-нибудь, чтобы я перестал дразнить.
Мара чуть отстранилась, моргнула медленно — делала так, когда чего-то не понимала.
— Ты хочешь подарок? Ты, Габриэль, получив от меня метку, хочешь подарок.
Он почувствовал, как горит лицо:
— А что такого? Ойлеру же подарила.
В тот момент он отчетливо ощущал стыд. Самое отвратительное, что не свой.
Маре было за Эйна стыдно.
— Что? — спросил он.
— Габриэль, ты понимаешь, зачем я сделала ему подарок? — спросила она. И кажется, не могла поверить, что Эйн не понимал.
— Потому что он наш и потому что стал тебе дорог, — ответил он. — Как семья.
Мара смотрела очень пристально.
Потом сказала:
— Он стал наш. Стал мне дорог. И тебе. Но я не спросила — почему. Я спросила: зачем.
Эйн правда не понимал в чем разница.
— Габриэль, что дальше?
Он не ожидал вопроса. Напрягся и спросил в ответ:
— В каком смысле?
Она неспешно поднялась, пересела на кровать рядом с ним. И сказала:
— Ты собирался убить Ойлера после войны. Ты давал слово — себе и мне. И был готов это сделать.