— Это… просто эмпатия… — кое-как выдавил Эйн. — Понимаешь? Из-за меня.
— О, я в курсе, что это все ты. С самого начала. Я так прекрасно жил до тебя. Снимал с других кожу, игрался с химерами. Но вы с милой перемололи мою жизнь в крошево.
Ойлер рассмеялся, покачал головой:
— И самое отвратительное: я даже не жалею.
— Эмпатия… — начал Эйн, и Ойлер перебил:
— Ты, правда, думаешь, я не смог бы тебя убить?
Этот вопрос был как стена, на которую Эйн налетел с размаху. Он просто… никогда об этом не задумывался.
Сначала Ойлер был просто маньяком, который оказался им нужен, а потом… а потом начала твориться какая-то срань: с эмпатией, илирианцами и всем остальным.
— Приятель Эйн, ты не Императрица, чтобы я голову потерял от любви. Твоя эмпатия не настолько сильная. И проблема не в ней.
— Мне слишком… хреново… для этого разговора.
— Потом мы скажем, что тебе почудилось, — Ойлер прижался губами к его макушке, сжал ладонью плечо. Ощущалось это, словно прикосновение машины, но все равно Эйн так привык, что это ассоциировалось с безопасностью. — Я скажу только раз. Дело в тебе, приятель Эйн. Был бы ты похуже, я бы тебя убил. Но почему-то ты начал мне нравиться.
Эйн уткнулся носом ему под ключицу и сделал вид, что это нормально:
— Потому что ты… больной ублюдок, — сказал он. — А я., видимо, тоже.
Он сам до конца не верил, что в тот момент, сквозь боль, чувствуя, что умирает — признал это вслух. Что Ойлер из больного ублюдка стал его, Эйна, больным ублюдком.
Точнее, их с Марой.
У Ойлера выражение лица было… такое, что Эйну стыдно стало. За него и за себя.
Потом тот усмехнулся и подмигнул:
— Но это нормально, приятель Эйн. Милая извращеннее нас обоих. Мы еще так, ничего особенного.
Почему-то даже когда Эйну было настолько паршиво, Ойлер мог сказать какую-то блястову дичь — и становилось лучше.
Женский голос со стороны заставил Эйна дернуться:
— Это любопытно, человек. Как ты создаешь связи. Управляешь другими.
Тана сидела на полу, прислонившись спиной к стене — выглядела при этом так естественно, что казалась ненастоящей. И к силе ее Эйн настолько привык, что уже не замечал.
Платье на груди было разорвано и глубокие раны на коже сочились черной кровью.
Эйн не мог поверить своим глазам, перевел взгляд на Ойлера:
— Ты ранил Императрицу? Ты совсем поехавший?
— Она стояла между нами, приятель Эйн. В смысле, физически. Мешала подойти к кровати.
Тана поднялась на ноги одним плавным, мягким движением — было в ней что-то кошачье в тот момент. Подошла и застыла в нескольких шагах от них:
— Так бывает, Габриэль Эйн. Когда дева любви зовет, куклы не осознают ничего кроме зова, — она не злилась. Возможно, даже не была на это способна. Слишком далеко ушла и от людей, и от герианцев.