Она не сомневалась, что Салея поймет ее правильно.
— Я и так уже ухожу. Не обязательно изображать заботу, — дышала та тяжело, выталкивала слова через боль, но все же говорила почти без запинки. И бросила короткий, словно украденный взгляд на Зайна.
Убого.
Отвратительная слабость. Отвратительная зависимость от любви и от мужчины. И хуже всего было то, что отчасти Мара могла ее понять.
Наконец, медленно, хромая, Салея вышла из зала. Спину ее пересекали десять глубоких ран, все еще сочившихся кровью.
Зайн смотрел ей вслед, пока не закрылась дверь, и только тогда словно отмер.
— Я не хотел, чтобы вы это видели, — безразлично, сдержанно проговорил он.
— Что она вам сказала?
— Что любит. Что хочет все объяснить. Другие бессмысленные вещи, — он перечислил равнодушно, деловито подошел к столбу для наказания и проверил фиксаторы. — Это мерзко и жалко, что я ее слушаю.
Мара подошла ближе, встала лицом к столбу и расстегнула куртку, аккуратно повесила на специальный крючок сбоку.
— Я не осуждаю ваш вкус в женщинах, — спокойно отозвалась Мара. — Хотя он отвратительный.
Зайн фыркнул, усмехнулся криво:
— Я осуждаю ваш вкус в мужчинах. Он тоже, — и после этого он словно расслабился, кивнул на фиксаторы. — Поднимите руки.
Мара подчинилась, и металлические браслеты сами защелкнулись на запястьях — заставили вытянуться вдоль столба.
Тихо загудел при активации кнут.
— Я всегда стремился к равенству, — спокойно сказал вдруг Зайн. — Всегда хотел решать за себя сам. Добиться больше, уметь больше. Хотел право наказывать и решать.
— Оно ваше по праву, эллар, — напомнила Мара.
— Да, дева Телура. Стоило получить его, чтобы понять: оказывается, я ненавижу бить женщин.
Мара слишком хорошо понимала, что говорил он не про нее.
Кинжал был отравлен. Эйн смотрел, как лезвие чертит по его коже символы, и не чувствовал боли.
В ране оставался едва заметный черный след.
Тана тихо напевала что-то мягкое, тягучее, и никуда не торопилась.
— Что дальше? — спросил ее Эйн. — Увезешь меня с базы?
Так было безопаснее, они не могли раскрыть местоположение войскам Галлары.
— Не сразу, — сказала Тана. — Потерпи, Габриэль Эйн. Мы только начали.
Эйн сглотнул — вдруг пересохло во рту, но пока никаких других симптомов не ощущалось.
— Дай угадаю, мне лучше умирать постепенно?
Она мягко улыбнулась, коснулась его лба прохладными пальцами:
— Сначала зов будет слабым. Едва ощутимым. Его будет сложно распознать.
Эйн фыркнул, прикрыл глаза — понемногу накатывала слабость:
— И Галлара не поймет, что с ним. Отличный план.
Боль нарастала постепенно, ноющая — в костях, где-то в глубине. И вместе с ней появлялось чувство неправильности. Тело чувствовало, что начинает умирать.