Несколько раз он чувствовал Мару — ощущал ее присутствие отчетливее и был уверен, что она его ищет. Но не слышал слов, и ничего не говорил сам.
Отчасти даже радовался, что она далеко. Не хотел, чтобы она видела его таким. И стыдился того, что хотел умереть. Так сильно хотел умереть, что был готов утянуть с собой и ее. Лишь бы больше не было боли.
Поняла бы она? Смогла бы герианка вроде нее вообще осознать, что бывает так больно, что тебя больше нет. Ты превращаешься в трясущийся, воющий комок мяса, и сделаешь что угодно, лишь бы это закончилось?
Он думал, что нет — нет, она не знает. Сильная, самоуверенная герианка, откуда ей знать, что такое настоящая беспомощность?
Дверь отворилась, и Эйн дернулся так сильно, что чуть не оборвал трубку, которая тянулась к боксу.
Зашел не Галлара. Это был Лаури.
Издали мелкий илирианец еще больше напоминал Ойлера — не чертами лица и не фигурой, нет чем-то неуловимым, чему Эйн не мог подобрать названия.
Лаури подошел к прозрачному боксу, опустился на корточки плавным, каким-то звериным движением, и по-птичьи склонил голову набок.
Эйн следил за ним с настороженным интересом. Не понимал, зачем тот пришел. Боялся, что по приказу Галлары.
Чтобы забрать Эйна обратно на разделочный стол.
— Я ему не сказал, — проговорил вдруг Лаури. Он казался абсолютно безразличным, и в словах его, в каждом звуке была скука. — Он хочет знать, когда ты используешь силу. Когда заставишь меня полюбить.
Эйн нахмурился. Совершенно не понимал, о чем тот.
Что Лаури не сказал? И кому?
— А ты уже. Это ведь любовь? Это приятное щекочущее чувство. Это веселое приятное чувство.
Эйн не понимал, прохрипел:
— Я ничего не делал. Я не… не мог.
Он мог только кричать.
Но что если… что если сила просочилась вместе с криком?
— Мне нравится, — безмятежно сказал ему Лаури. — Я хочу еще.
Он потянулся и небрежно разломал трубку, которая висела сбоку.
— Если я буду тебя ломать, я почувствую еще?
И Эйн понял, почему мальчишка так напоминал ему Ойлера. Лаури был такой же отбитый.
Ойлеру нравилось резать других. Он наслаждался чужой болью.
И мальчишка тоже.
— Галлара… — прохрипел Эйн. — Галлара меня не отдаст.
— Не отдаст, — подтвердил Лаури, потом потянулся и легко поднял Эйна на руки. Как игрушку. — Но я его отвлек. А потом он нас не найдет. Я заберу тебя, и ты будешь только мой.
Лаури улыбнулся, наклонился к Эйну и ткнулся носом в висок — как собака.
— Сделаю тебе больно. А ты мне — хорошо. Это и есть любовь.
Эйн был уверен, что это точно не она. А значит, и не эмпатия. Мальчишка просто поехал потому что…