— Дал тебе передышку, человек. Разве это не очевидно? — он оглядел его любопытным взглядом. — Так странно. Мне неприятно видеть тебя таким.
— Очень… странно… — выдохнул Эйн, сорвался на хриплый, больной смех, в котором истерики было больше, чем веселья.
И билось в голове: меня разобрали на куски.
Меня действительно разобрали на куски. И они повторят.
Его затрясло.
Галлара положил пальцы ему на голову, погладил по волосам — утешающим, отеческим жестом.
И Эйн до крови прикусил щеку, хотел, чтобы вернулась боль, хотел уцепиться за нее, потому что в тот момент почувствовал — иначе сломается. Иначе разрыдается прямо там перед этой механической тварью, начнет умолять — убей, пожалуйста, просто убей…
Как тогда, у Рьярры. Но тогда было тогда.
А теперь…
Не ломаться, солдат! Бляста, только бы не сломаться.
— Почему-то, — сказал Галлара. — Мне не нравится видеть тебя таким.
Эйн постарался взять дыхание под контроль, заставил себя считать: раз — вдох, два — выдох.
Только так и смог не заорать.
И только через десять вздохов он смог прохрипеть:
— Ты сам… сам меня таким сделал.
И Эйн боялся повторения настолько, что от этого колотило.
— Я привык к телам, — словно не слышал его, продолжил Галлара. — Я многих разрезал, человек. Мышцы это мышцы, кости это кости. Они ничего не значат. Я разбираю тела так же легко, как механики разбирают флаеры. Могу без труда собрать обратно. Я знаю, что хочу получить. И знаю, как получить это.
Эйн слышал собственное надрывное дыхание. Даже для него звучало как всхлипы.
— Больной ты… урод… Больной… урод.
— Это твоя эмпатия? — спросил его Галлара. Заставил посмотреть на себя. — Это странное чувство.
Он провел механическим пальцем по щеке Эйна под глазом. Тот зло отдернулся.
— Нежелание причинять тебе вред. Странное. Непривычное.
— Нет у меня никакой эмпатии… — тихо, борясь с собой выдавил Эйн. — Нет, слышишь ты… урод… Если бы была, если бы был хоть отголосок…
Он бы убил. Не Галлару и не мелкого илирианца.
Себя.
Эйн убил бы себя их руками.
— Эмпатия не действует… из-за боли.
И ведь илирианцы это знали. Знали, что боль мешает девам, но все равно устроили Эйну этот блястов тест, все равно разобрали его на куски…
— Эмпатия дев любви немного отличается, — спокойно отозвался Галлара. — Боль ей тоже мешает, но не так сильно. И потом, ты человек. У тебя могут быть свои особенности.
Не было у него никаких особенностей. Он превратился просто в обрубок, кусок мяса.
— Если бы я мог… я бы…
— Закономерно, — согласился Галлара. — Но теперь тебе больше не больно. И я смогу отследить, как быстро эмпатия вернется к тебе снова.