Остальные девы, которых встречал Эйн — Мара и Рьярра, Салея — все они излучали эмпатию, когда им требовалось напасть. Тана сдерживала себя — когда нападать было не нужно.
— Очень… наглядно, — выдохнул Эйн. — Деву… ты бы так же… наказала?
Тана рассмеялась снова, так же беззаботно, как раньше, потрепала Эйна по волосам:
— Только очень юную и глупую. Умная дева знает, когда лучше молчать, — потом она подала ему руку, помогла подняться. И возникло странное ощущение: что Эйн облажался, ошибся и понял ее неправильно. Но при этом все равно ей нравился. Заинтересовал.
— Ты смелый, человеческий мальчик, и у тебя сила девы любви. Но ты и года с ней не прожил. Ты не учился на Герии, не следовал нашим традициям, не работал среди нас. Ты что-то услышал, что-то увидел, кто-то тебя чему-то научил — и твоя наставница явно и сама знала мало. И, как и любой, кто только коснулся поверхности, ты решил, что знаешь все.
Он сделал глубокий вдох, выдохнул. Чувствовал себя словно под боком у гигантского монстра, исполинского чудовища, которое носило тело Таны как маску, как обманку. И любое неосторожное слово могло спровоцировать эту тварь.
Хотя нет, не тварь.
То, что Тана показывала миру, было маской, под которой кипела сила — об этом Салея и говорила, что сила девы любви отделяет их стеной от всех остальных. Но внутри, в самом центре, под всеми масками и защитными слоями была настоящая Тана.
Тана, которую никто никогда не видел.
— Извини, — сказал ей Эйн. — Это было глупо. Ну, я хоть повеселил тебя.
Она усмехнулась, криво и по-настоящему. Глаза неестественно светились, неоново голубые, яркие:
— И потому ты жив, человеческий мальчик.
Он понимал, что она и не пыталась его убить, так — отвесила шлепок, будто провинившемуся щенку. Ну, или провинившейся деве: глупой и молодой.
Раньше Эйн на это бы разозлился, а теперь наглядно прочувствовал разницу в силе. И злости не было.
— А еще я вроде как посол Земли. Тоже повод не убивать, — он поморщился. После ее эмпатии голова была тяжелая, и казалось, следы Таны остались внутри. Как будто ее сила не просто давила, словно пропитывала ядом. Хотя больше никаких последствий Эйн не ощущал. И никакой чужеродной любви Эйн не испытывал. Хоть на том спасибо. — Хоть ты и понизила меня с человека до мальчика.
— Человеческого мальчика, — снисходительно поправила она. — Герианские дети тоже не посмели бы мне такое сказать.
Эйн спросил прямо:
— Как мне за это извиниться? Ты права, я понимаю не все. Но я хочу понять. И кое-что я все-таки успел выяснить. Жить с силой девы нелегко.