Эта слабина помогла им с малышом выжить, провернуть свой ментальный фокус. Тогда, теряя сознание, Леннер пожалел, что не умер сразу — потому что перед тем, как провалиться в черноту, успел. Нет, не порадоваться, что наконец-то умирает. Нет, испугаться.
Столько лет на грани, столько лет убийств, и веры в то, что сдохнуть бы уже наконец, но когда смерть дышала в затылок, Леннер все равно хотел жить.
Ненавидел себя за это больше всех серых сук вместе взятых. Не хотел этого о себе знать — эту уродливую, поганую часть, что сдирая ногти будет ползти и пытаться выжить.
Самое паршивое, что он и тогда не сдох. Пришел в себя в камере в окружении герианцев. На их базе.
Одного не отнять: хотел их найти, и нашел.
Малыш говорил про свои месяцы в плену, когда Леннер спросил «чего же ты не покончил с собой?» — «Можно подумать, я не пытался».
Наверное, считал, что Леннер его за это презирает. Нет, в этом они тоже были похожи.
Хотя нет, не были.
Леннер не пытался. Сидел, как идиот в камере, ждал, что дальше. Убеждал себя, что с равнодушием. Что ждет смерти, но страшно было.
Герианка Эйна выжила, и она умела бить так, как не умели остальные. Те били по жизненно важным органам, а она по душе. Как защищать душу Леннер не знал.
Она приходила редко. Говорила прямо: ты сломан. Я хочу тебя починить. Я хочу тебя исправить.
Для нее Леннер был ошибкой. Бляста, да он даже для себя был ошибкой, вот только верил, что неисправимой. И скреблась внутри поганая мыслишка: а что если сука права? Что, если она знает что-то о Леннере, чего не знает он сам.
И каждый раз после встречи с ней, Леннер ненавидел и ее, и себя чуть больше.
Говорил себе: считай, тряпка. Не думай о том, что она говорит. Давай, салага, «тик», «так». Здесь нет часов, кроме тебя никто не посчитает. Не думай, главное не думай о том, что она сказала.
«Ты жив, человек, потому что не хочешь умирать. Тебя не раздавило вместе с дочерью. Ты выжил».
«Почему ты должен быть мертвым? Ты не виноват, что она умерла. За что тебе платить?»
«Десять, сто, тысяча мертвых герианок не сделают легче».
Давай проверим — скалился в ответ Леннер.
«Но ты уже проверил», — улыбалась она. О, малыш Эйн ничего не понимал в пытках, но вот подружка его была хороша. По крайней мере, душу она препарировала отлично. Без анастезии.
«Ты убил тридцать. Насколько тебе стало легче?»
Да ни на сколько. Эти смерти были как укол обезболивающего для неизлечимо больного. Пара часов адреналина и эйфории, а потом откат — еще хуже, чем раньше.
«Что ты пытаешься убить, человек? Свою память? Свою боль? Ты убиваешь только нас».