Вот только странности накапливались, как гирьки на весах.
Мелочь к мелочи, и складывались они как долбанные кусочки мозаики.
Пока вся мозаика не разлетелась на осколки, не посыпалась: после нападения на Управление, откровенно безмозглого — Леннер это признавал, отправился убивать серых сук, потому что слишком давно этого не делал, проигнорировал все предупреждающие звоночки и угробил кучу других бойцов. Не впервые, конечно, народ в его отрядах почему-то никогда не жил долго.
Никаких сюрпризов. Ни что другие поумирали, ни что сам Леннер выжил.
А вот то, что серые суки ушли, вот это было хуже всего. Не мог Леннер этого принять, просто не мог. Не хотел верить, потому что не знал, как без них жить. Как ползти через свою не-жизнь вперед, если не оправдываться ими.
Он выискивал их, высматривал в толпе. И только тогда разглядел подружку бесстрашного лидера Эйна во всей красе.
Ге-ри-ан-ка.
Серая сука.
Именно ее, конкретно эту, Леннер хотел убить больше всех остальных, потому что она делала Эйна живым. Меняла его.
И какое право он имел меняться? Трупы должны послушно гнить, малыш, молча, никому не жалуясь, радуясь уже тому, что получается выползти из могилы и сожрать кого-нибудь другого.
Эйн оживал, Леннер оставался неживым. И даже правильных слов не осталось.
И чтобы думать о дочке, приходилось о ней говорить. Как битый, заедающий аудиофайл.
Эй, серая сука, у тебя есть дочка? У меня была. У меня была, и была надежда на будущее — я бы изменился, я бы вырвался из своего беличьего колеса, я бы оставил это все позади. Знаешь, как это?
Хотя откуда ей было знать. В том дерьме, из которого Леннер хотел вырваться, герианка жила, и ей было неплохо.
Так сладко было ее убивать. На глазах Эйна, обязательно чтобы малыш видел. Чтобы умирал вместе с ней, снова становился таким же как Леннер.
Нам, мертвякам, малыш, надо держаться вместе.
Леннер его недооценил. И его, и его серую суку.
О, она не стала молчать. Она отвечала на удар ударом, и вот она, не хуже Меррика, говорила правильные слова.
«Ты не называешь дочку по имени. Ты хоть помнишь как ее звали?»
Леннер помнил.
Никогда не называл вслух.
И мысленно даже не говорил.
«Мелкая», «Пуговка».
Дочка.
«Ты не узнал бы ее, если бы увидел».
Узнал бы, конечно. Вот только он не мог ее увидеть. Даже визуальные файлы не открывал. Бежал, как мертвяк от огня или волшебного креста. Или чего там боялись мертвяки? Кроме плазмозарядов и взрывчатки.
«Она бы тебя не узнала».
А Леннер и забыл, что такое бояться. Серая сука ему напомнила. Изрезанная, умирающая — она вцеплялась в слабость, как в глотку. И как же хорошо она чуяла слабину.