И Эйн не верил, как из-за случайной ошибки, из-за глупости, минутной слабости все вдруг обернулось именно так. Он не собирался, он не хотел причинить ей вреда, он вообще ничего не соображал — тело отреагировало само, потому что помнило боль, и любой ценой хотело избежать этой боли.
Мара вдруг расхохоталась, громко и жутко, алая ненависть из ее чувств хлестнула наружу — сама по себе была как удар. А потом со свистом взвыл кнут, бесполезный игольник отлетел в сторону, и Эйн взвыл, цепляясь за руку.
Мара ударила снова, и снова — огненными полосами поперек груди, и когда он сжался в комок, пытаясь защититься, по спине.
Стой.
Он пытался пробиться в ее сознание, сквозь алую пелену и сквозь боль, но за ними не осталось никого и ничего, что могло бы услышать.
Мара, стой! Ты ранена.
Удар, еще один — Эйн цеплялся за реальность как мог, только бы не забиться снова, только бы достучаться до Мары.
Мара, ты убьешь себя! Мара!
Она захрипела, уцепилась пальцами свободной руки за рану, попыталась ударить снова, и не смогла.
— Стой, стой, все! — он выдавил это кое-как, голос хрипел, и горели огнем следы от кнута. Не боевой режим, боевым она убила бы его одним ударом.
Мара посмотрела на кнут у себя в руке, потом вниз на рану, губы растянулись в улыбке — не было в ней ничего человеческого.
Но это все еще была Мара — жуткая, или злая, или вовсе потерявшая все человеческое — это была его Мара. И она могла умереть.
— В лазарет, — выдавил он. — Тебе надо в лазарет. Рана… рана опасна для жизни.
Она рассмеялась снова, отбросила кнут, и развернулась. Не сказала ничего и пошла прочь сама.
И это было так… глупо, что Эйн даже не мог до конца поверить. Он вскочил, кинулся в сантех-бокс, вырывая ящики из креплений — медицинская пена, должна же была в этом блястовом месте храниться хоть одна упаковка медицинской пены.
Он нагнал Мару уже у лифта, она держалась за стену, скорчившись, и Эйн больше всего боялся, что все закончится так по-идиотски. Из-за одной единственной ошибки, случайного просчета.
Случайного выстрела.
— Стой, стой, тебе нужна помощь. Сейчас, я сейчас обработаю.
Она попыталась отпихнуть его руку, но сил не хватило, и Мара со стоном сползла по стене на пол, оставляя уродливый след черной крови.
— Не дури, — рявкнул Эйн, залил рану пеной. — Держись, не смей умирать. Только не ты, только не сейчас.
Он подхватил ее на руки, и она закашлялась, губы окрасились черным.
На красную пелену ее чувств наползала темнота, будто наползала тень, и все становилось далеким и неважным. Для нее.
— Живи, бляста тебя побери, живи!