— Не выйдет, — повторил он и рассмеялся снова. — Переделать она меня не сможет. Но я точно пожалею, что не сдох сразу.
Эйн не знал почему, но именно в ответ на это, что-то отозвалось внутри — не его чувствами, отголоском, неясной мыслью из сознания Мары. Шелестом, долетевшим извне.
«Что не сдох сразу».
Не сдох сразу.
Мара считала это важным.
Эйн не понимал, почему.
— А я ведь и правда забыл, — сказал вдруг Леннер. — Забыл ее голос. Всего несколько лет прошло.
Сказать на это было нечего.
— Я собирался уволиться, малыш. Завязать с армией, как раз перед тем как серые напали. Думал, буду жить с дочкой, — он не называл ее по имени. — Она всегда так радовалась, когда я приезжал. Мне никто никогда так не радовался. Может, потому что другие меня лучше знали. А я ее не знал. Бляста, — смех у него был отравленный. Безнадежный. — Ни разу не угадал с подарком.
Эйн повернулся и пошел прочь.
Леннер окликнул:
— Малыш.
Что-то было в его голосе, что-то, что заставило обернуться.
Эйн посмотрел ему в глаза, заставил себя вспомнить — как умирала Мара у него на руках, одуряющий запах ее крови, нож в животе.
— Что?
Леннер вдохнул, выдохнул хрипло:
— Гэйб, если у нее получится… если в тебе хоть что-то от человека осталось, не дай меня переделать. Лучше убей.
Ойлер ждал его в коридоре — стоял прислонившись к стене, и даже вид не делал, что оказался там случайно.
— Приятель Эйн.
— Как же вы все задолбали, — честно сказал ему тот, потер виски, вздрогнул, когда почувствовал механические пальцы.
Было легко забыть, что ларрал — не настоящая рука. Материал передавал нервные импульсы, ощущал все, как кожа — но ощущался совсем иначе.
— Я прихожу смотреть тебя, как любимое шоу, — сказал Ойлер, подался к нему, и Эйн невольно отступил на шаг. Вспомнил мимоходом, как быстро ублюдок способен напасть.
— Не надоело шоу? — Эйн заставил себя встать небрежно, нарочито демонстрируя: смотри, я тебя не боюсь. — А то уже какой сезон ничего нового. Только куча проблем и куча ублюдков вокруг.
— Нет, не надоело, — неожиданно спокойно, без улыбки сказал Ойлер. Зрачки в его искусственных глаза отсвечивали металлом.
И в тот момент он напомнил Эйну Галлару.
Вдруг показался жутким — без этих его напускных улыбочек, без замашек маньяка — какой был, он был жутким, сам по себе.
Не человеком.
Инопланетной тварью.
— Сейчас, приятель Эйн, начинается самое интересное, — Ойлер снова сделал шаг вперед, дрогнули крылья тонкого носа, будто ублюдок пробовал уловить запах. — Драма, которую я ждал, — он вдруг улыбнулся широко и безумно и добавил. — Мне так нравятся люди. Вы цепляетесь за человечность, за свои крохотные жизни. Но именно человечностью расплачиваетесь легче всего. Вы вымениваете ее на все без разбора. На деньги, на успех, на минуту славы.