И как потом идет и говорит Зайну, или Рьярре, или кому угодно еще: сжечь ее тело. Как отдает приказ — что делать с ее вещами, как исчезает метка.
И как он ждет в тишине собственных мыслей, один, снова абсолютно один — ждет, что почувствует отголосок ее присутствия.
— Нет.
И даже если он поступал неправильно, даже если ставил под угрозу Сопротивление, Землю, дело ради которого жил, Мару он отпустить не мог. Не так.
Не из-за собственной ошибки.
— Нет, не отпущу. И ты не хочешь, чтобы я отпускал.
В зале, в котором Хэнс с ними говорил, по полу сновали роботы-уборщики, втягивали кровь с неприятным хлюпающим звуком. Зайн сортировал содержимое ящиков Хэнка, обломки химер валялись в углу. Тело Хэнка было на операционном столе — вырванное сердце лежало на груди, прямо над дырой, через которую Хэнк его вытащил.
Эйн замер в дверях, глядя на это вырванное сердце — оно казалось ненастоящим, будто реквизит.
В воздухе одуряюще пахло кровью.
Эйн до последнего убеждал себя, что ему почудилось — потому что не мог Хэнк и правда вырвать себе сердце.
А Мару это не удивляло, и намного сильнее ее заботило, что Эйн чуть себя не убил.
— Ты знала, что так бывает, — сказал он.
— Что эмпатия может убить? — Мара ответила спокойным взглядом, пошла вперед и огляделась по сторонам, выискивая, что пропустил Зайн. — Естественно.
— Не надо принимать меня за идиота, — попросил ее Эйн. — Я ни разу на войне ничего подобного не видел.
Зайн застыл, посмотрел на него угрюмо, настороженно, но ничего не сказал. А Мара ответила:
— Потому что Девы Любви не воюют. И уж тем более не стали бы воевать на Земле. То, что ты использовал — эмпатический взрыв, это самая сильная из атак дев. Ты не должен это уметь, но это умею я.
— Нет, не умеешь. Такого, — Эйн кивнул на тело, — ты не умеешь.
Мара вздохнула, недовольно поморщилась:
— Разная эмпатия по-разному действует. Я стальная дева, и моя сила вызывает боль. В основе твоей силы другая эмоция. И самое сильное ее проявление лежит на столе.
Эйну не хотелось спрашивать, он лучше бы и вовсе не знал. Спрятал голову в песок, если бы мог. Но он не мог:
— Что за эмоция?
— Разве это не очевидно? Любовь. Твоя сила вызвала в нем запредельную, больную любовь — и эта любовь заставила его подарить тебе сердце. Это редкость, когда у силы есть такая четкая направленность, предрасположенность. Но у тебя она есть. Ты не стальная дева, Габриэль. Ты дева любви.
Зайн рассмеялся, так неожиданно, что Эйн даже вздрогнул.
— Прошу прощения, — давя смех и все равно срываясь, кое-как выдавил Зайн.
— Не над чем ржать, — осадил его Эйн. Кажется, это еще сильнее развеселило ублюдка. — Я вообще не дева.