Потом был шорох одежды, металлический звук лязгнувшей цепи, и голос.
— Вот какая ты на самом деле, красотка. Совсем не такая красивая. Такая же тварь, как и остальные.
Эйн осторожно повернул голову, посмотрел сквозь ресницы.
Цепь Леннер держал в руках. А Мара была у стены — абсолютно голая, запястья и щиколотки были зафиксированы силовыми кандалами, и кроме них — небольшие метательные ножи пробивали ладони, пришпиливали их к стене.
Голова безвольно свешивалась вниз, волосы падали на грудь, и рукоять ножа все еще торчала из живота.
Эйн не чувствовал Мару — она была без сознания, и только ее боль просачивалась будто издалека.
Эйн попробовал пошевелиться, но руки и ноги были стянуты. Руки — за спиной. Его Леннер тоже раздел.
— Очнулся-таки, Гэйб, — ублюдок даже не оборачивался. И все равно как-то понял. — Долго ты, бесстрашный лидер. Я ждал от тебя большего.
Эйн шевельнул губами, ответил, хоть и получилось невнятно — онемели губы и язык, как часто бывало после парализующего заряда:
— Взаимно. Отпусти меня. Я не враг.
— Конечно, ты не враг. Просто предатель. Да, да, я знаю, что ты мне сейчас скажешь. Это ради Земли, грядет новая война. Какое-нибудь еще патриотическое дерьмо.
Леннер подошел к нему, подцепил под руки и устроил у стены — легко, будто Эйн ничего не весил. Потом Леннер присел на корточки напротив, доверительно заглянул в глаза и добавил:
— Как будто мне есть до этого дело.
Эйн промолчал и мысленно позвал Мару. Показалось, что мелькнуло и пропало ее сознание — короткой прохладной вспышкой. И снова не осталось ничего кроме боли.
— Ты нас не убил. Значит, тебе не наплевать.
— Разве? Может, я просто хочу поговорить про детей, — Леннер улыбнулся, спокойной безмятежной улыбкой абсолютно поехавшего. — Вот только у тебя их нет. И у твоей сучки тоже.
Он чуть отстранился, пожал плечами:
— Столько лет бок о бок, а ты так и не понял, бесстрашный лидер. Мне наплевать на Землю. Мне на все наплевать. Я хуже Крысы. Тот только хочет сдохнуть, а я уже сдох. Меня завалило обломками здания, потому что не подоспела команда эвакуации.
Эйн знал, что так умерла дочь Леннера.
— Я сдох давно, — тот фыркнул, будто говорил о чем-то забавном, но очевидном. Об устаревшей шутке. — Может, перед смертью, я метался между обломками зданий. А может, забился в угол, и верил, что меня спасут. А может звал раз за разом: папа, пожалуйста. Ты же обещал, папа!
Леннер рассмеялся:
— Но папа был занят, папа воевал во имя человечества. Так что я сдох один. И все после — это просто конвульсии трупа. Сопротивление, освобождение Земли — я убиваю серых сук не потому, что хочу кого-то спасти. Не потому, что это весело. Хотя это весело. Просто надо же чем-то заниматься.