Он был прав. Леннер убил бы Эйна без колебаний, если бы понял, кто такая Мара на самом деле. Но на предателя Леннер не тянул. Да и вообще заговоры и удары в спину были не в его стиле.
«У меня дурное предчувствие, Габриэль», — мысленно шепнула ему Мара. И он обычно и сам доверял инстинктам, много раз спасался благодаря им. Но и полагаться на инстинкты без оглядки тоже не стоило.
«Давай слетаем, посмотрим, что к чему. Мы ничего не теряем», — отозвался он, и почувствовал тонкую тень раздражения в ответ. Но Мара смолчала, сказала только:
— Хорошо. Ты не предатель. Но мы полетим на нашем с Габриэлем флаере, и я поведу. Дай мне адрес.
Леннер рассмеялся в голос:
— А в постели ты так же командуешь, красотка? Но я не против, это даже горячо, — он выцепил виртуальный экран из наручного браслета личного компьютера, порылся в файлах, и протянул ей. — Лови.
Он потянулась за проекцией, и в тот же момент Леннер ударил.
Мгновенно, стремительно — одним взрывным, неуловимым движением выхватил нож и всадил ей в живот.
Эйн рванул игольник, одновременно скользнул пальцем по предохранителю — но выстрелить Леннер успел первым.
Заряд впился Эйну в плечо — обожгло холодом, и Эйн рухнул как подкошенный. Оружие было в парализующем режиме.
Леннер усмехнулся, пнул Мару в живот носком ботинка, вгоняя нож глубже. И она закричала.
— Ты такая хорошая, красотка, — спокойно, как-то лениво сообщил ей Леннер. — Сильная, умная, не паникуешь. Вот только нутро у тебя черное. Гнилое твое, черное нутро.
Он подошел к Эйну, спокойно не торопясь навел игольник. Глаза у Леннера были безмятежные и прозрачные, жуткие, абсолютно пустые глаза:
— Жаль, что до этого дошло. Я надеялся, вы сами в флаер заберетесь. А теперь придется тащить. Но это ничего, да, бесстрашный лидер? Труд всем на пользу. А приятный труд тем более.
А потом он улыбнулся шире и спустил курок.
Эйна разбудила боль. И запах герианской крови — ощущения пришли из темноты, сладкой, безопасной темноты, в которую хотелось завернуться как в одеяло. И следом за ними появился звук.
Где-то рядом медленно капала в лужу вода. Звук был влажным и размеренным, как тиканье часов. Почему-то он вызывал тревогу, ввинчивался в уши, как настойчивый и далекий голос: очнись, очнись, очнись.
Но следом пришло воспоминание — полузабытое, такое же далекое, как и голос.
Притворяйся, не дай понять, что очнулся.
Он осторожно вдохнул воздух, выдохнул — металлический запах крови пропитывал все вокруг, соленый и было в нем что-то химическое, что выдавало герианцев.
Плохо — мысль мелькнула и пропала, и Эйн не мог понять, в чем дело. Запах герианской крови всегда означал что-то хорошее. Лучше, чем человеческой.