— Ты попрощалась? — спросил он. Не знал, что хочет от нее услышать.
— Нет, — она покачала головой. — Льенна не учила меня прощаться. Она учила меня жить, будто каждый разговор станет последним. Мы давно, задолго до Земли все друг другу сказали.
— Иногда вы, герианцы, такие тупые, — честно сказал ей Эйн. Мог бы попытаться сгладить, приукрасить свои слова, но не стал. — Прощание — это не только, чтобы что-то сказать. Это посмотреть друг на друга последний раз.
Он за время войны стольких потерял, и всегда был жадным: вот бы еще одну встречу, еще один разговор.
— Если я пойду прощаться с ней сейчас, мне будет больно, Габриэль. И Льенна это увидит. Я не хочу, чтобы она запомнила меня такой. Пусть помнит меня сильной, достойной ученицей.
Она повернулась к Эйну всем телом, посмотрела в упор. Будто прицел навела и сказала жестко и уверенно:
— Ты не победил, Габриэль. Но я — да. Рьярра остается здесь. Льенна улетает на Герию, и там она будет жить. Ради этого я прилетела на Землю, ради этого поставила тебе метку.
Было что-то еще, что-то важное, что она не могла от него прятать. Оно просачивалось сквозь ее щиты.
— Ты и здесь будешь ее защищать, — Эйн рассматривал ее лицо, ее синие, будто неоновые глаза в прорезях маски, и удивлялся, как легко научился читать Мару. Понимал не только ее слова, но и о чем она молчала.
— Столько, сколько смогу.
— Но дело не только в ней, — не нужно было об этом говорить. Эйну бы закрыть тему, сделать вид, что не знает.
Мара подошла к нему, так близко, что он чувствовал тепло ее тела, и легкий запах ее волос — тот, к которому успел привыкнуть. Мара протянула руку, коснулась кончиками пальцев лица Эйна — уколола когтями и признала:
— Я люблю тебя, Габриэль. Ты стал мне дорог. Мне бы столько всего хотелось тебе дать. Свободную Землю, которую ты так любишь. Сны без кошмаров. Чувство, что ты больше не один. Счастье. Но я не могу даже спасти тебе жизнь. Могу только оставаться рядом. Этого мало, этого ничтожно мало.
Она винила себя за все, что случилось. За то, что полезла узнавать правду про Ойлера, и за то, чем все в результате обернулось. Хотя не было в этом ее вины. Просто не вовремя всплыл информационный призрак, который оставил Меррик. И все завертелось — за считанные часы.
Эйн и сам не верил, что еще утром проснулся в ее кровати, и решал: поесть нормально или заняться сексом.
Будто в другой жизни.
— Я добилась, чего хотела, — тихо, серьезно признала Мара. — Я победила, как герианка. И проиграла, как женщина. Я никогда не смогу этого исправить.
Он никогда бы не смог ей объяснить, что ни в чем она не была виновата. И ответить тем же — признать, что она тоже стала для него важна, не имел права.