Эйн не отвечал, потому что иначе сорвался бы. И высказал бы ей в ответ, что думает о герианцах и их достижениях.
Тана улыбнулась:
— Так откуда взялся ты? Сильный, красивый и такой удобный союзник.
Откуда взялись вы? — подумал Эйн. — Вы, моральные уроды, которые секут кнутами своих детей, чтобы приучить к боли. Которые убивают всех, кто недостаточно силен, и недостаточно хорош.
— Ты ничего не знаешь о Земле. И о людях. И обо мне. Не важно, что напела тебе Рьярра, — сказал он. — Хочешь знать правду? Я не герианец. Никогда им не был, и очень этому рад. Да, на мне ваша метка, ваша стальная сука влезла мне в голову и долго издевалась ради своих планов. И я все равно остался человеком.
Она помолчала, задумчиво провела кончиками когтей по водной глади, и Эйн вдруг почувствовал — именно в тот момент Тана принимала решение.
— Ты воевал против нас. Ты видел на что мы способны. И все равно не отступил после поражения. Почему?
Он мог бы назвать ей с десяток причин: потому что не мог смириться с новым порядком. Потому что это хоть как-то помогало смириться с кошмарами. Потому что умел воевать. И потому что для него это было личным.
Но настоящая причина, та, о которой Эйн не говорил никому кроме Меррика.
— Я воевал и буду воевать дальше за право людей оставаться людьми.
— Хорошо. Докажи, что тебе хватит сил.
Она резко отвернулась, и импульс ее эмпатии вломился в сознание Эйна как десятитонный молот: эйфория настолько острая, что она была агонией, счастье как наркотический экстаз — чужие и чуждые, но они все равно выворачивали его наизнанку.
Эйн почувствовал, как подкосились ноги, окунулся в бассейн с головой — вода залила рот и нос.
И он уцепился за инстинктивную панику — потому что иначе утонул бы в безграничном искусственном счастье.
Это не я.
Не я.
Отпусти!
Метка пульсировала на груди, и Эйн тянулся сквозь нее к Маре по тонкой струне связи. Он почувствовал миг, когда она отозвалась: прилив силы, которая обернула его коконом.
Он ударил вслепую, зацепил что-то плотное, и вынырнул, хрипя и отплевываясь.
Тана была в нескольких метрах от него, прижимала руку в боку, и кривилась от боли.
— Ты был бы счастливее, если бы поддался. Лучше, сильнее.
Да, он в этом не сомневался. Но к блястовой матери такое «лучше».
Эйн кое-как выбрался из бассейна, ноги подкосились, и он рухнул на край бортика, тяжело дыша.
— Плевать мне… на силу. Я хочу… оставаться собой.
Тана подошла к нему — медленно, Эйн видел, что двигаться ей больно, и почувствовал мрачное удовлетворение, понадеялся, что сломал ей пару ребер.
Она опустилась возле него на колени, провела ладонью по волосам: