Эйн ненавидел приходить в себя после шок-заряда — ощущение было наимерзейшим. Не говоря уж о том, что сразу после еще ни разу не случалось ничего хорошего.
Во рту было сухо и гадко, а браслеты блок-кандалов врезались в запястья. Что-то тихо щелкало рядом, и на самом деле Эйн не хотел открывать глаза, чтобы выяснить, что именно.
Пахло как-то сладко, почти приторно — «нео-опиумом», которым так любили закидываться в трущобах и еще какими-то травяными порошками из тех, что все время жгли сектанты.
Эйн с удовольствием бы поспал еще, но ситуация была — хуже не придумаешь, и он вполне рисковал не проснуться в следующий раз.
Мара была рядом, ее присутствие ощущалось совершенно отчетливо — холодное, внимательное спокойствие. Она не паниковала, на Герии их учили всегда держать страх в узде.
«Страх это союзник, который не должен стать хозяином», — скользнуло в сознании чужим воспоминанием, отголоском прошлого.
Отличная у герианцев была философия.
— Просыпайся, приятель мой Эйн, просыпайся, — произнес вкрадчивый мужской голос. — Не надо играть в спящую красавицу. Если не хочешь, чтобы дошло до волшебного поцелуя.
Ойлер. Эйн встречался с ним всего пару раз, но все равно узнал бы из тысячи. Ублюдок занимал почетное место в списке уродов, от которых стоило держаться подальше.
Эйн с трудом разлепил глаза. Свет — даже приглушенный и мягкий — неприятно резанул, картинка расплылась, а потом снова обрела четкость.
Убежище Ойлера больше всего напоминало помесь нарко-притона с гнездом сороки. Все было золотым, богатым и безвкусным. На полах лежали синтетические шкуры вперемешку с ковриками из человеческой кожи — узоры татуировок образовывали орнамент. Ойлер был действительно больным ублюдком.
Зал был сравнительно небольшим — два входа, три узких окна, напоминавших бойницы, несколько низких кушеток расставленных полукругом, и повсюду какое-то барахло. Высокие золотые вазы с орнаментом из точек, огромный смарг-кальян, а на полу валялись какие-то бусы, цепочки, кольца — некоторые на пальцах. Стены были задрапированы тонкой коричневатой тканью.
В центре стоял трон.
Разумеется, у этого урода был трон — с высокой резной спинкой, весь обвешанный какими-то женскими побрякушками, с обивкой из человеческой кожи и костяными накладками на подлокотники — ходили слухи, что резьбой по кости Ойлер занимался лично. Часто наживую.
У трона в свободных, неуловимо собачьих позах сидели две голые девчонки. У одной были механические руки, у другой глаза заменяли импланты.
Сам Ойлер — высокий, поджарый, какой-то рекламно-красивый сидел, развалившись на троне и гладил девчонку с имплантами по волосам. Походя, как домашнее животное.