Съездил бы от души, со всей дури, как мужику.
Хотя ни в чем Мара на самом деле не была виновата. Даже в том, что родилась герианкой.
Она не дотронулась, просто помолчала какое-то еще время, а потом ответила то, что уже говорила Эйну не раз:
— Мне жаль.
Эйн заржал, — хрипло и громко — чуть пополам не согнулся от смеха.
Потому что это и правда было смешно.
— Знаешь, что самое веселое? Ты даже не врешь, и тебе действительно жаль. Не Сташека, конечно, и не Ару-Марию. Ты их даже не видела. Но меня тебя жаль.
Она не была бесчувственной, и от этого Эйну становилось еще паршивее. От того, что не получалось ее ненавидеть.
— То, что происходит на твоей планете неправильно, — не поворачивая к нему головы, ответила Мара. — Это не война за ресурсы или технологии. Это война за будущее Герии.
— Ну да, ваша личная драчка двух принцесс.
Мара покачала головой:
— Нет. Ты думаешь, что все дело во власти и Рьярре просто нужен трон Империи. Это не так.
— А что, ей нужно что-то еще? Тысячу рабов у этого трона?
— Рьярра мечтает изменить саму структуру Герии. Мечтает о новых законах, о том, чтобы исправить старые ошибки, отменить традиции. Она говорит о будущем, которого многие хотят и которого боятся. Чтобы ее приняли, чтобы слушали ей нужен статус и власть. Она идет к ним, как может. Ты и твоя планета для нее просто ступеньки.
Интересно, что такого Рьярра мечтала изменить? Ее не устраивало, что мужики-герианцы свободно разгуливают по улицам, и она хотела заставить их ползать?
На Герии, в представлении Эйна, и без реформ Рьярры все было паршиво.
— Что насчет Льенны? — спросил Эйн. — Она хоть получше Стальной Суки?
— Льенна Элера хочет оставить все как есть. Ей не нужен новый статус и влияние. Земля… не имеет для нее смысла. Вам нечего дать Империи.
— Тогда я искренне желаю ей победить и свалить отсюда навсегда, — Эйн фыркнул. — Если она так сделает, я, черт побери, лично вырежу из какого-нибудь камня ей памятник.
Мара опустила голову вниз, волосы свесились вперед, мазнули кончиками по влажному, покрытому моросью ограждению.
— Когда я выхожу на улицы ваших городов, — сказала она, — я вижу вокруг детей. Вы не умеете обращаться с оружием, ваши женщины не отвечают за свои дома, а мужчины не защищают женщин. Вы так никогда и не вырастаете, — что-то было в ней в тот момент. Что-то пронзительно человечное. Что-то, что заставляло Эйна смотреть на нее, не отрываясь. — Я не хочу и не умею воевать с детьми.
— Тогда можешь радоваться, — ответил Эйн. — Воевать тебе придется со мной. Можешь не сомневаться, я умею обращаться с оружием, и я не ребенок.