— Стальным мужиком, — и только, когда произнес вслух, понял, что так еще хуже. — Хотя нет, забудь. «Стальной мужик» это как прозвище из порнухи. Просто стальным. Не девой точно.
— Дай мне договорить, человек, — раздраженно ответила она. — Тебе будет проще стать… стальным. У тебя есть связь с Телурой. Сейчас главная опасность твоей эмпатии, то что она расходует слишком много сил. Ты проецируешь «любовь» с такой силой, что она убивает. Я делаю наоборот — я проецирую боль так, как «шепчут» девы любви.
Эйн плохо понимал, как это — чувствовал силу эмпатии в себе как тяжесть, лишний груз.
— Попробуем еще раз, — сказала Салея, внезапно и жестко. — Посмотри на меня, сосредоточься — пожелай мне: боли, или страха. Чувства, которое для тебя самого невыносимо. Пожелай, и потом отпусти эту боль или страх шепотом.
Он вернулся в их с Марой комнату абсолютно вымотанный, злой — раскалывалась башка, подташнивало, мышцы ныли. Он даже метку не чувствовал — за усталостью и болью.
Объективно говоря, неплохо ведь все прошло. Он не убился об собственную эмпатию в первый же день, и Салея… она оказалась неплохой наставницей. Она не злилась на ошибки Эйна, спокойно принимала их, анализировала, предлагала варианты решения.
Эйну она не нравилась, все еще по человечески не нравилась, но учиться у нее было легко. Она откладывала высокомерие — ладно, большую часть своего высокомерия — и работала на результат.
И после нее Эйн чувствовал, что выживет.
Он зашел в комнату, прислонился лбом к двери, прохладный армированный пластик холодил лоб, немного унимал боль.
Эйн так и не понял, что заставило его насторожиться, и как вообще нашлись силы отреагировать, но он успел — дернулся в сторону, резко развернулся, и едва не ударил эмпатией. Повезло, что вымотался с Салеей, и что хоть немного научился чувствовать, что после импульса станет плохо.
Небольшой пластиковый мячик — именно то, что и заставило его дернуться — упал на пол и закатился под кровать. Обычный тренировочный мячик, такие армейские использовали для упражнений на ловкость и точность.
— Впечатляет, приятель Эйн, — усмехнулся Ойлер. Он стоял в проеме в ванную, будто с самого начала там был, непринужденно прислонившись плечом к притолоке, словно не он только что швырнул в Эйна эту дрянь. Виртуальная лампа на столике выхватывала нижнюю половину лица Ойлера, а глаза оставались в тени, радужки глаз светились двумя золотистыми точками.
— Сейчас я прострелю тебе башку, — угрюмо пообещал ему Эйн и убрал руку от игольника, прислонился спиной к двери, — и ты впечатлишься еще сильнее.