Новые законы, новые правила.
Герианцы были красивы, привлекательны, как бывают красивы абсолютно здоровые люди, как бывают красивы те, у кого идеальная осанка, ровные зубы, чистая кожа и подтянутые спортивные тела. Как красивы те, кто абсолютно уверен в себе и своем месте в мире.
Серая кожа и волосы как сталь делали их экзотичными, маски придавали женщинам загадочности.
Герианцами легко было восхищаться. Со стороны.
И мало кому хватало мозгов остановиться и понять — они все такие ровные, такие красивые и правильные, такие сильные и умелые, потому что всех остальных вытравили, вырезали как сорняки.
И самое страшное, думал Эйн, что герианцы не были жестоки, они могли любить, быть верными и заботиться. Они просто верили свято и непоколебимо, что их путь правильный. Что никакого другого и быть не может, что любой выберет его сам.
Иногда Эйн задумывался: а если бы ему было семь, если бы его отдали в интернат, и, если бы он с самого рождения не знал ничего кроме герианской правды, каким бы он вырос. И ответ ему не нравился, потому что вырос бы он таким, как Зайн. И вместо того, чтобы ненавидеть Рьярру, Эйн готов был бы за нее и убивать, и умереть.
Зайн… восхищал, пожалуй. Он был как тот самый идеал, который представлялся после слов «образцовый солдат». Он был сильным, он был крутым, и он не боялся.
Он сидел, спокойно глядя перед собой единственным оставшимся глазом, и не стонал, не просил. Не произнес ни слова. Даже дышал ровно и свободно.
А Эйну в голову лезли всякие бредовые мысли: был ли в жизни несчастного ублюдка момент, хотя бы в далеком детстве, когда ему сказали, что он может вырасти каким угодно? Позволяли ли ему — хоть раз — быть слабым, несовершенным, не тем, что в нем хотели видеть?
Вряд ли.
Эйну не было его жаль, но он искренне радовался, что родился и вырос на Земле. И теперь сражался, чтобы она оставалась такой, какой он ее знал и любил. Сражался изо всех сил, даже теперь, когда все, что оставалось — выполнять план, наполовину составленный герианкой и носить ее метку.
В торговом зале, заваленном всяким строительным мусором было холодно и пыльно, горели только тусклые виртуальные фонари, которые Эйн и остальные расставили по углам. Зайн был прикован силовыми наручниками к массивному офисному креслу. Браслеты на запястьях и лодыжках матово светились. Рядом стоял переносной глушитель сигнала — обманчиво крохотный и безобидный, но он делал герианские импланты бесполезными, и мешал послать запрос связи войскам.
Леннер кружил рядом, выжидая возможность снова пустить в ход нож — то отходил на пару шагов, по принимался попинывать валявшиеся под ногами небольшие камушки.