— Дай угадаю, я не хочу знать, как ее активируют. Точно же через боль или еще какую-нибудь дрянь.
— Не важно, как ее активируют. У тебя вообще не должно быть своей эмпатии, — Мара принялась вытаскивать из него иглы, совсем не так аккуратно, как раньше, походя обрабатывала крохотные дыры от них медицинским раствором. — Твои показатели — это то, как ты зеркалишь мою силу.
Чем больше она говорила, тем меньше ему это нравилось.
— И что ты увидела на том экране? Что такого невозможного в моих показателях?
— Не важно, потому что это ошибка капсулы.
Но он уже знал, читал в ее мыслях — она говорила про капсулу, потому что просто не могла принять то, что увидела.
— Развлеки меня. Что они означают? Я имею право хотя бы узнать.
Мара помолчала — не хотела отвечать, и это нежелание окрашивало ее мысли в грязно-красный, заставляло их отдавать металлическим вкусом крови:
— Судя по данным… помимо моей эмпатии, которую ты используешь через метку, активировалась и твоя собственная. И она намного сильнее, чем должна быть у мужчины.
Эйн фыркнул, потом рассмеялся в голос, потому что — ну правда же смешно.
— Ладно, хорошо, капсула сломана. Давай попробуем еще одну.
Может, герианцам вокруг и нравилось называть его девой, но он точно знал, что ни на какую эмпатию без Мары не способен. Он всегда был обычным мужиком. Отличным солдатом — знал об этом и гордился этим, но никаких ментальных штучек у него не было.
— Показания не врут, — спокойно сказал вдруг Зайн, и Эйн резко повернул к нему голову, иглы неприятно натянули кожу. — Вы это знаете, дева Телура. Знаете, как устроен диагност. И…
— Любая техника ошибается, — оборвал его Эйн. — И нет у меня никакой своей эмпатии. И не может быть.
Зайн будто не услышал его, говорил только с Марой:
— И вы этого боитесь. Если у человека есть эмпатия, значит, ваша смерть ничего не изменит.
— Херню несешь, — сказал ему Эйн. — Она не собирается себя убивать. С этим мы уже разобрались.
— Вы не хотите умирать, — продолжил Зайн. — Вы готовы жить дальше. Но ваша смерть — это страховка. Если все изменится к худшему, и человек начнет сходить с ума, не справится с силой девы…
Он не договорил, и Мара продолжила за него, признала спокойно:
— Да. Моя смерть могла бы все исправить. Если бы иного выхода не было.
Ее слова делали больно, даже не готовность умереть, а то, что после всех разговоров, после того, как она согласилась жить — все еще думала о смерти, считала ее подходящим вариантом.
— Мы это уже проходили, и не зря оставили позади, — сказал Эйн. — Я не дам тебе умереть.
— Теперь это бесполезно, — вмешался Зайн. — Если у человека есть его собственная эмпатия, ваша смерть его не спасет. Он будет использовать собственную силу.