Рьярра хватала его за горло и сжимала пальцы, перекрывая воздух, силовые кандалы обхватывали запястья за спиной, и как бы он ни дергался, знал, что ничего не сможет сделать.
Рушилось здание в боливийском мегакомплексе, и Эйн хватался изо всех сил за край обваливающейся посадочной платформы, и знал, что не удержится. Тогда его спасли, ребята из «Коршуна» — подлетели вовремя, затащили в флаер за лямки защитного жилета.
Бил, от души, тяжелыми ботинками бил Эйна в живот сержант Маллори, здоровый чернокожий мудак, который сразу его невзлюбил, и нельзя было огрызаться и дать сдачи, потому что у Эйна и без того были нарушения, и он бы вылетел из отряда, если бы хоть раз ударил в ответ.
Это были разные воспоминания, и Эйн в них тоже был разный — совсем зеленый солдат в недавно сформированном «Коршуне», опытный боец — больше тридцати боевых операций за плечами, почти пять лет службы, и наконец — герианский пленник.
И общего во всех этих моментах было только одно — беспомощность. Эйн в них чувствовал, что ничего не может сделать, и боялся, и ненавидел себя за страх.
Теперь ненависти не осталось — и сил на нее. Только беспомощность — и то, как неотвратимо чернота пожирала даже эти воспоминания.
Эйн пытался позвать кого-то, кого-то важного — кто мог бы помочь, но не помнил, кого. Кажется, это была женщина.
Казалось, он вот-вот назовет имя, почти чувствовал его на языке — короткое, в два звука. Но звуки чернота вокруг пожирала тоже.
«…эль! Габриэль!»
Его же никто так не называл.
Он был Гэйб, Эйн, «мальчик» для суки Рьярры.
«Габриэль, ты должен вернуться!»
Он этого хотел — вынырнуть из черноты и беспомощности. Найти выход. Его не было.
«Вернись ко мне».
Он не знал, откуда звучит голос, и чей он, но мысленно потянулся навстречу.
И со стоном пришел в себя.
Эйн лежал на чем-то мягком, пахло синтетическим табаком в воздухе, еще чем-то сладковатым, и ко лбу прижималась прохладная ладонь, шершавая ладонь.
— Он в сознании, дева Телура.
Мара сидела у него в ногах, выглядела больной, будто выцветшей, и ничего кроме усталости в ее чувствах Эйн не улавливал.
И рука у него на лбу была не ее, а…
Эйн отдернулся от Зайна, сел так резко, что закружилась голова:
— Какого…? Ты что творишь?
— Выполняю приказ.
На его одежде была кровь, красная, человеческая. И на одежде Эйна тоже.
И он был почти уверен, что ему все почудилось — то, как Хэнк вырвал себе сердце. И случилось на самом деле что-то еще, что угодно еще.
— Я попросила Зайна контролировать тебя, — устало сказала Мара. — Последствия выгорания бывают разные. Иногда личность стирается, и остаются только базовые импульсы — самозащита, голод.