Смех рвался наружу, царапал горло, и Эйн не мог остановиться — может, сказывалось напряжение за день. Может, он тоже уже начал потихоньку отъезжать головой, как Ойлер.
Тот молчал, смотрел невозмутимо, и в глазах отсвечивали линзы имплантов.
Мара молчала тоже, застыла в углу неподвижно, будто пластиковая фигура, и только чувства ее отозвались красноватым, будто изъеденным ржавчиной беспокойством.
Эйн отсмеялся, смахнул выступившие слезы и усмехнулся ублюдку в лицо:
— Ты такой ублюдок, ты знаешь? И всех судишь по себе. Помешался на своих механических игрушках, — Эйн кивнул на его руки и ноги. — На силе или еще какой-нибудь херне. И веришь, что я стану таким же заменив руку? Ты чокнулся, Ойлер. Не руки живые делают меня человеком, и — давай на чистоту — не механические сделали тебя моральным уродом. Так что заканчивай с лекциями.
Ойлер не обиделся, может, поставил себе чип в мозги и просто был на это не способен. Он рассмеялся в ответ, глубоким, мелодичным смехом, который — теперь Эйну так казалось — звучал будто созданный в компьютерной программе:
— Как скажешь, приятель Эйн. Ты же теперь главный, а я, — он пожал плечами, с намеком огляделся в выделенном ему пустом и неприветливом боксе, — просто жертва пыточного стола.
Эйн хмыкнул, потому что не тянул ублюдок на жертву, и после всего, что натворил заслужил и пыточный стол, и чего похуже.
— Не смейся, приятель Эйн. Я знаю, о чем говорю. В конце концов, — улыбка Ойлера стала хищной. — Я большой специалист по жертвам.
— И по ларралам, — спокойно вмешалась Мара, подалась вперед. — Габриэлю нужно заменить руку. Ты поможешь ему. Предоставишь все необходимое, проследишь, чтобы операция прошла успешно.
Она не спрашивала, ставила Ойлера перед фактом. И в ее фигуре без труда читалась угроза — Эйну бы рассмеяться. Мара была намного ниже Ойлера, да чего там, даже ниже самого Эйна, и уж тем более слабее физически, вот только она совсем не казалась смешной. Не потому, что могла ударить ментальным импульсом, и не из-за того, что ее научили обращаться с оружием. А потому, что, когда принимала решение, готова была действовать — не останавливаться, пока не получит желаемое, не важно кого и что придется перемолоть в пыль или кровавую кашу.
И, кажется, Ойлеру это нравилось. Больной урод подался к Маре вперед, наклонился над ней, глубоко втянул воздух, будто просмаковал запах и улыбнулся, мягко, нежно. Капельку снисходительно:
— Как скажешь, милая. Я же не могу спорить с тобой. Просто не посмею.
После чего он резко отвернулся и через мгновение оказался рядом с Эйном, подмигнул: