— Что насчет Точек Перехода? — спросил Леннер. — Если уж илирианцы не любят Герию, и собираются с нами воевать, им ведь понадобятся собственные проходы.
Да, Эйн уже об этом думал — вот только ни за годы войны, никому так и не удалось выяснить, по какому принципу герианцы искали расположение для своих врат. Если вообще искали.
При условии, что разница вообще была.
И если бы Мара с Рьяррой знали точные места высадки илирианских войск, точно не стали бы молчать.
— Если поймаем хотя бы одного из них, — сказал Эйн, — сможем допросить с пристрастием. И про Точки Перехода, и про войска, и про планы.
— И про то, как они нас нашли, — подсказал Леннер.
— Да, — согласился Эйн, и подумал: действительно ли это были илирианцы?
Для полета они взяли крохотный, совершенно непримечательный скайлер с логотипом службы доставки. В кабине было тесно, Эйн не мог нормально устроиться с раненой рукой и пристегнуться толком не получалось.
— Я помогу, — спокойно сказала Мара, перегнулась и потянулась застегнуть страховочный ремень.
— Я не могу быть беспомощным, — невпопад ответил ей Эйн. — Понимаешь, если будет война, не имею права. Но и отрезать себе руку…
Он не договорил, и в кабине флаера стало очень тихо.
В этой тишине за иллюминатором проплывали белые городские здания, и вдалеке Эйн мог различить в просвете дым — в той стороне располагалось Управление.
— Мне жаль, — сказала Мара наконец. И спросила после. — Если бы ты знал, что тебя ранят? Если бы понимал, к чему это приведет, ты бы все равно меня спас?
Он чувствовал: она не знала ответа. И готова была принять, что угодно.
— Да, — ответил Эйн. — Да, оно того стоило. Теперь отвези меня к своей долбанной герианской камере или к долбанному Ойлеру. Если ради Земли надо отрезать руку, то и плевать. Поставлю себе железную лапу, буду давить врагам глотки голыми пальцами.
Он храбрился, сам перед собой бравировал: заменить часть себя на железку — конечно, я готов. Я же герой. Глава Сопротивления.
Я блястов непоколебимый мужик.
Мара протянула руку, мягко коснулась ладонью его плеча — подумалось вдруг: она умела быть осторожной, умела быть внимательной. И ей хотелось и защищать, и заботиться.
Может, из нее вышла бы отличная мать. В другой жизни, где все сложилось бы совсем иначе.
Эйн прикрыл глаза и подумал: если заменит руку на механическую игрушку Ойлера, сможет ли вообще что-нибудь чувствовать.
— Приятель Эйн, я так и знал, что мы с тобой расстались ненадолго, — Ойлер умел улыбаться эффектно, напоказ. Так, что Эйн без труда представлял его улыбку в рекламе. И от души хотел проредить этой улыбке зубы. — Мы с тобой оба подходим на плакат об ужасах насилия. Ты проиллюстрируешь военные увечья, а я последствия пыточного стола. Уверен, мы произведем фурор.