Эйн это понимал: Ойлеру хватило бы изворотливости скормить герианцам дезинформацию. И он слишком многое знал. Например, как следить за Марой и Эйном.
— Но его не обязательно метить тебе, — сказал он.
Рьярра мелодично рассмеялась, сощурилась, будто от удовольствия.
— А кто, если не я, мальчик? Ойлер илирианец, у него защита от эмпатии дев. Не полная, но все же. Нужно быть очень сильной, чтобы поставить ему метку. По-настоящему сильных дев на Земле сейчас три. Я, Телура и Льенна. Телура уже связана с тобой. А значит, никого кроме меня.
— Есть Льенна.
— Да. Конечно, — Рьярра фыркнула. — Правильная, хорошая Льенна Элера. Принцесса до кончиков когтей. Она не поставит метку Ойлеру, потому что это преступление, это позор. Пятно, от которого не отмыться.
— А ты готова благородно пожертвовать собой, верно? — Эйн физически чувствовал, как горит все внутри от ненависти. Как злоба разъедает его кислотой. — Да, я отлично помню. С какой охотой ты готова в это вляпаться.
Он не думал, что сможет ее разозлить. Ожидал насмешки или удара. И что она в подробностях расскажет, как ей нравилось его ломать.
Но Рьярра подошла к Эйну вплотную, будто вообще забыла про Ойлера. Она была ниже, запрокидывала голову, чтобы смотреть в глаза, и злилась. Казалось, он может почувствовать эту злость:
— Я сделала то, что должна. Я не оправдывалась честью, не боялась испачкаться. И не стану просить за это прощения. Я добилась желаемого. Как говорите вы, земляне, победителей не судят.
— А на Герии? — спросил Эйн, наклоняясь к ее лицу. — На Герии тоже не судят?
И Рьярра отвела взгляд, криво усмехнулась — отступила на шаг.
Эйн почувствовал, что победил — в малом. Всего одно крохотное сражение в долгой затяжной войне. Но его он выиграл.
— Какая разница, кого судят на Герии, мальчик? Мы с тобой на Земле.
Рядом с Рьяррой легко было забыться, не видеть ничего кроме злости на нее и ненависть к ней.
Ойлер мог бы это использовать, но не стал. Напомнил о себе ленивым и вальяжным:
— Вы так мило болтаете. Я начинаю чувствовать себя брошенным.
Рьярра снова взялась за нож, тот самый, который Мара воткнула в ублюдка первым:
— Это легко исправить. Я поставлю тебе метку, и ты больше не будешь один. Помоги мне. Сними защиту. Или я срежу ее с тебя вместе с мясом.
— Если успеешь, милая. Ты сама говорила. Меня ищут, и за мной придут.
Словно отзываясь на его слова, здание тряхнуло.
Чувства Мары возникли внутри Эйна внезапно: боль, секундное недоумение, отголосок грохота, а потом свет в камере — и без того тусклый — замигал.
Ойлер напрягся, будто подобрался весь.