Эйн последовал за ним.
Внизу были тела — развешанные вдоль коридора, пришпиленные крюками к потолку, вывернутые, напичканные механическими частями, тела. Небрежно сшитые из кусков — красный свет ложился на них краской, выхватывал — обрывки солдатской униформы, нашивки на рукаве и жетоны на шеях. Вонять это должно было до небес, но запах был не слишком сильным.
Эйн выхватил игольник, направил на Ойлера — руки дрожали. Не от страха, от ненависти.
— Тебе нужна новая рука, приятель Эйн, — мягко сказала ему блондинка, красный свет заливал ее фигуру кровью: кожу, волосы. И тела за ее спиной, вереницу тел, насколько хватало глаз.
«Габриэль», — окликнула его Мара мысленно. — «Позже. Я тебе обещаю. Но не сейчас».
— Я не убивал их, — продолжил Ойлер. — Ни одного из них. Просто забрал. Шла война, приятель Эйн. А на войне всегда много трупов. Никто не хватится десятка. Или сотни. Здесь их не так много.
Он не боялся, не верил, что Эйн спустит курок.
— Я тебя убью.
— Конечно, убьешь. Точнее, попытаешься. Но не сейчас. Сейчас я нужен Земле, а ради Земли ты пойдешь на все. И по костям пойдешь тоже, — Ойлер ни на мгновение не переставал улыбаться. И не боялся. Совсем не боялся умереть.
И Эйн думал — все эти люди, все, кто погиб в бою — должно быть, им было страшно. Страшно воевать, и страшно умирать: взгляд цеплялся за раны, читал по ним, как в книге. По обожженным отверстиям от зарядов, по рваным ранам. Многие не умерли сразу.
А Ойлер не боялся, не верил, что вот-вот умрет. И не успел бы испугаться.
Эйн убрал оружие, и пообещал самому себе — когда убьет Ойлера, заставит того бояться.
— Не сейчас, — подтвердил он.
— Идем, — Ойлер отвернулся от него и пошел вперед. — Осторожнее, смотри под ноги. Не поскользнись на костях.
Коридор несколько раз ветвился, абсолютно идентичными, увешанными трупами туннелями, взгляд Эйна выцеплял детали: раскрытые мертвые глаза ребенка, женщину с вдавленной внутрь грудной клеткой.
В коридоре пахло смертью, но слишком слабо для такого количества трупов.
Иногда казалось, они шевелились — где-то на самой границе видимости.
В детстве Эйн боялся призраков, верил во всякие страшилки про одержимый наручный терминал или флаер-убийцу. А после войны и Рьярры перестал — потому что, если бы призраки существовали, они бы пришли и разорвали Стальную Суку на куски.
И Ойлера — Ойлера его мертвые тоже бы убили.
— Почему ты не избавился от них? — спросил Эйн, когда молчание стало совсем уж невыносимым. Сколько они уже шли? Пять минут? Десять?
Световая проекция Ойлера выхватывала из темноты пятачок пространства в непроницаемой темноте, и Эйн без труда представлял — за пределами этого огрызка света ничего нет и не будет.