Под последней строкой дописал отдельно, мельче: серебро, возможно, уже не тайна.
Я долго смотрел на эту строку. Потом не стал зачёркивать.
Восемь дней молчания я считал ожиданием. Канал, который замолчал, я вычеркивал. Борозду у забора списывал на оленя и сухую грязь. А всё это время кто-то не ждал, а готовился: перекупал ртуть, чтобы у меня кончился порох не от боя, а от арифметики, и считал людей у моей шахты, чтобы знать, где у меня лежит то, ради чего стоит прийти.
Тот, кто умеет сушить запас врага без единого выстрела, не молодой фанатик. И не вор.
Свеча оплыла. Я подрезал фитиль.
Семь унций в ящике. Завтра большой тигель, и если меня выжмет, день я отдам. День. А ночью, пока я буду лежать пустой, кто-то третий раз ляжет на западном склоне и посчитает, сколько нас входит в шахту.
Кровать скрипнула. Потолок с трещинами. Запах остывшего угля. За стеной ровно дышала казарма.
Молчание кончилось. Оно не было пустым ни одного дня.
Том 3й: Право не бояться. Глава 37. Большой тигель
Я не спал толком и встал раньше всех.
Перед большой плавкой надо не выспаться, а собраться. Это разные вещи. Я знал по бронзе, по стали, по всем долгим работам даром: тело можно заставить, если голова заранее знает, куда и сколько уйдёт.
Семь унций ферромарганца лежали в тряпке у меня в руке, когда я подошёл к печи. Тёмные, губчатые, не по виду тяжёлые. Серт уже разогрел горн с ночи. Большой тигель стоял на шамотной подложке, рядом колотая шихта: куски прошлой тигельной стали, древесный уголь особого пережога, известь в плошке.
– Меха кто? – спросил я.
– Хорст и двое от меня, – сказал Серт. – Посменно. Зир не нужен. Дутьё держат руки, жар держите вы.
Зир всё-таки пришёл. Сел у дальней стены, где вчера. Я не стал гнать. Пусть смотрит. Маг, который умеет смотреть на чужую работу и не лезть в неё, полезнее мага, который рвётся помогать.
– Ты сегодня уголь не носишь, – сказал я ему. – Сегодня ты вообще ничего не делаешь. Сиди.
Он кивнул.
Серт уложил шихту в тигель слоями. Сталь, уголь, ещё сталь. Ферромарганец я отдал ему сам, по куску, и он вмял оба комка в середину загрузки, прижал, присыпал углём сверху. Известь пошла последней, тонким слоем. Крышку из шамота притёрли по краю, оставили продух.
Я смотрел, как он работает, и сверял про себя. Слишком много угля рядом с марганцем, и сталь возьмёт лишний углерод, станет хрупкой. Мало, и марганец уйдёт в шлак, не свяжется. Серт не знал слов «углерод» и «шлак» так, как знал их я, но руки его за тридцать лет у печи нашли ту же меру без слов, и я не поправил ни одного его движения. Поправлять мастера, который делает верно, значит сбивать его, а не учить.