Лор пришёл после обеда, как приходил каждый день. День стоял сухой. Сел, разложил листок, карандаш. Я уже знал, что слушать буду вполуха: голова была на западном склоне.
– По порядку?
– Давай.
– Грит на кремне. Раст подтвердил: первый ушёл вниз, два собрал рядом. Завтра привыкнет. Запас восемьдесят один, считаю без Грита.
– Дальше.
– Зир на отдыхе, к печи не подходит. Серт на бронзе один. Большой тигель завтра, меха держат его люди.
– Знаю. Бурт?
– Чистовую двенадцатой кончил. Старый резец отложил. Тринадцатый ждёт нового.
Я кивал, и Лор видел, что я не здесь. Он дописал строку и не перевернул листок.
– Барон. Вы про склон думаете.
– Думаю.
– Скажите, что записать про склон, чтобы я знал, чего двору ждать. Люди уже шепчутся, что Олаф с утра ходил к гребню и осматривал траву.
Я подумал. Слишком много правды двору давать было нельзя. Серебро держали трое, кроме меня: Эверт, Олаф, Лор. Грош и Ленц знали про «непонятную породу», но не про серебро. Если по двору пойдёт, что чужой считает шахту, к шёпоту про породу прибавится шёпот про то, ради чего чужой считает.
– Запиши коротко: у северного периметра ночью был чужой ход, наблюдение усилено. Про склон, про устье, про рогожу не пиши. Двору хватит того, что Олаф смотрит.
Лор записал ровно эти слова и убрал листок.
– И ещё, – сказал он, вставая. – Если завтра большой тигель вас выжмет, а ночью придёт тот же чужой, двор будет держать Олаф, а не вы. Я хочу, чтобы вы это сказали Олафу сами, при мне, сегодня. Чтобы завтра ночью никто не ждал вашего слова.
Он был прав во второй раз за день. Я не любил это, но он был прав.
– Скажу. После ужина.
Вечером я снова спустился в штрек. Ленц чистил лопату о камень, Грош сматывал верёвку с ворота. Эверт стоял у канавы.
– Сухо? – спросил я.
– Сухо. Канава вычистила дно. Вода едва на пальце. Если не польёт, держится сама.
– Эверт. Завтра не пускай к устью лишних. Только своих. Грош, Ленц, ты. Если кто чужой спросит дорогу к шахте, гони к воротам, не показывай тропу.
Он посмотрел на меня внимательнее.
– Кто-то смотрел?
– Кто-то смотрел.
Эверт не стал спрашивать больше. Он работал в чужих шахтах у чужих баронов и знал, что находку стерегут не от воды.
Наверху двор засыпал. У ворот стоял часовой, прямой и замёрзший. Олаф делал обход, и шаг его, тяжёлый, с задержкой на колене, шёл сегодня не вдоль забора, а к западному гребню. На башне темнел Иг. Функ спал в казарме.
В кабинете я разложил листок Марта рядом с чистым. Записал: тринадцатый день. Третий день молчания. Грит на кремень, Раст на капсюле, запас восемьдесят один. Ртуть перекуплена раньше Марта, южный канал закрыт силой, не ценой. Большой тигель завтра, металл держу сам. Второй ночной ходок смотрел не забор, а шахту с западного склона.