Не забор он мерил. Не ворота. Шахту.
Я присел у лёжки. Примятая трава ещё не поднялась. Рядом, в грязи у камня, остался отпечаток локтя и носка сапога. Сапог хороший, городской, не крестьянский чёбот. Шов на ранте ровный.
Человек лежал головой к устью, ногами к гребню, чтобы при нужде откатиться за край и встать уже невидимым снизу. Трава примята не пятном, а вытянуто, как мнётся под телом, которое раз-другой переложилось. Ночь стояла холодная. Он пролежал в этом холоде час, может два, ради того, что ему нужно было сосчитать.
– Что отсюда видно ночью, – спросил я. Не Олафа. Себя.
Олаф ответил всё равно.
– Фонарь у устья. Кто с ним входит, кто выходит. Если светит, видно, сколько раз открыли дверь. Днём видно тропу и людей. Ночью только огонь.
– Значит, он считал не людей. Людей ночью не сочтёшь. Он считал, когда шахта живёт. Утром, в обед, к ночи. Сколько раз спускаются, сколько носят.
– Зачем ему это.
– Чтобы знать, когда у устья пусто. Когда можно спуститься самому и не встретить никого.
Олаф постоял, глядя вниз на тёмный зев входа.
– Тогда он придёт не смотреть. Он придёт внутрь.
– Олаф. Он смотрел шахту.
– Я вижу.
– Не Функа он искал. И не забор. Он считал, сколько людей входит в шахту и сколько выходит, и куда идёт тропа от устья.
Олаф провёл пальцем по краю отпечатка.
– Городской сапог. Шов как у того, кого Крис рисовал. Клиновидная борода, шрам у уха.
– Может, он. Может, другой такой же.
Я встал. Снизу, от устья, доносился ровный шёпот канавы. Рогожа висела там, в темноте, над сухими досками, и за досками лежало серебро, о котором не должен был знать никто, кроме узкого круга. А кто-то лежал на этом склоне перед светом и смотрел на вход, считая людей.
Серебро могло утечь не через Функа. Через любого, кто проболтался в Серой Броде про «непонятную породу». Через Дана, который не знал, что вёз. Через слух, который не нуждается в предателе.
– Олаф. С сегодняшней ночи смотрим не северный угол. Смотрим западный склон. Иг на башню, второй человек ниже, у кузни, чтобы видеть гребень снизу. Если он придёт третий раз, я не хочу его спугнуть. Я хочу знать, куда он уходит.
– Взять его не хочешь?
– Не сейчас. Один взятый разведчик скажет, что послан смотреть. Я и так знаю, что послан. Мне нужен не он, а тот, к кому он ходит с тем, что увидел.
Олаф кивнул. Ему это было ближе, чем мне. Он всю жизнь ловил людей, а не плавил металл.
– А Функ?
– Функ на кухне. Если канал ожил снова, он ожил не через забор и не через Функа. Он ожил через шахту и слух. Функ нам теперь не приманка. Функ теперь просто человек, который не должен болтать.