– Дай мне резец.
Бурт протянул новый. Я провёл дар. Кромка чистая, свежая. Зерно мелкое, без трещин. Но я чувствовал то же самое слабое место, которое убило предыдущий. Углеродистая сталь, жёсткая закалка, хрупкость в самом основании кромки. Через четыре-пять ниток сядет. Но одна нитка, одна, ему по силам.
– Проходи. Медленно. Половину обычной подачи. Если услышишь хруст, выводи сразу.
Бурт кивнул. Зажал ствол. Выставил резец. Я остался стоять рядом и смотреть. Не потому, что мог чем-то помочь. Потому что Бурт работал увереннее, когда знал, что рядом кто-то, кто услышит ту же ноту металла, что и он.
Резец пошёл. Медленно. Стружка падала тонкой ниткой. Скрежета не было. Тишина, в которой слышно только ровное шипение стали по стали.
Бурт вывел резец. Снял ствол. Протянул мне.
Я провёл пальцами. Шестая нитка легла точно поверх недорезанной старой, чисто, без двойного следа. Все шесть ровные.
– Хорошо.
Бурт не улыбнулся. Но плечи у него чуть опустились, и это было больше любой улыбки.
– Доводка?
– Вечером. Дай мне два часа после ужина, и к утру одиннадцатый будет готов.
Бурт положил ствол на стеллаж. Рядом с десятым. Одиннадцать. Ещё два дня назад было десять.
Олаф нашёл меня на дворе.
Он шёл от ворот, тяжёлый, с ножом на поясе. Бельмо на левом глазу привычно блеснуло на солнце. Олаф не бегал, не торопился. Но по тому, как он сменил направление, завидев меня у колодца, я понял: не просто прогулка.
– Барон. Иг.
– Что?
– Функ вышел к забору. Третий раз. Иг видел с башни. Двадцать минут назад.
Я поставил ведро на край колодца. Вода плеснула на камень.
– Время?
– Примерно за полчаса до обеда. Иг записал: стоял две минуты, смотрел на тропу. Потом вернулся к Хорсту.
Третий раз. Три выхода к забору. Первый, два дня назад. Второй, вчера. Третий, сегодня. Каждый раз примерно в одно время. Каждый раз смотрел в одну сторону.
– Расписание, – сказал я.
Олаф не ответил. Он стоял и ждал.
– Олаф. Завтра. Фольк за навесом у второй печи. С утра. Тихо, как договорились. Скажи ему сегодня вечером. Никому больше.
– А если Функ не выйдет завтра?
– Тогда послезавтра. Фольк сидит каждый день в то же время, пока не увидит либо Функа у забора, либо кого-то на тропе. Если увидит человека, запоминает всё: лицо, одежда, рост, направление. Ничего не делает. Возвращается и рассказывает мне.
Олаф кивнул.
– А если человек подойдёт к забору?
– Тогда Фольк запоминает и уходит. Не задерживает, не окликает, не показывается. Нам нужно лицо, а не труп.
Олаф постоял ещё секунду. Потом повернулся и пошёл к казарме. Нога чуть дёрнулась на левом шаге, старое колено. Он никогда не говорил о нём.