Утром я позвал Олафа.
Он пришёл с обходом за плечами: успел проверить караул, посмотреть на лошадей, переговорить с Вигом. Виг доложил коротко: барон ходил в шахту с Эвертом, вышел в третьем часу, ничего необычного. Олаф этим удовлетворился и не стал спрашивать у меня подробностей. Он умел не задавать вопросы, на которые я не хотел отвечать.
– Олаф. Серебро в шахте есть.
Он сел напротив. Не на стул, на табурет у стены, как привык за двадцать лет.
– Сколько?
– На сегодня доказано: тридцать процентов в породе, по две унции чистого с куска весом в семь. Жила похожа не на ленту, а на гнездо. Эверт говорит, что таких гнёзд в Аркене два за всё время, и оба ушли короне.
Олаф провёл ладонью по щеке. Бельмо его глаза, как всегда, смотрело мимо, второй глаз прямо на меня.
– Барон. Если о серебре узнают, к нам приедут раньше, чем мы успеем повернуться. Не казначей. Чиновники второго ряда. Соседи. Бароны, которые помнят, что северная граница нашего баронства спорная. Кирш с юга, который захочет долю за то, что у него карьер истощился, а у нас открылся. И главное – Аркенбург узнает, что мы скрыли находку.
– Не скрыли. Не успели сообщить.
– Барон. – Олаф усмехнулся одной стороной рта. – Это разница для бумаги. Для людей разницы нет.
Он был прав. Я смотрел на стол, где лежал черновик стандарта, письмо Ренарду и записка от Марта.
Я мог продержать жилу в тайне ещё месяц-два. Расширить ход с Эвертом, дождаться второй и третьей пробы, понять окончательно — лента, карман или гнездо. Но каждый день молчания о таком серебре играет против тебя: рабочий, случайно забредший в западный штрек, лишняя свеча у Эверта в кладовой ночью, чужой глаз в Серой Броде. Велль узнает в любом случае. Вопрос — от кого первым.
– План такой. Эверт никому не говорит. Ход закрыт под предлогом ненадёжного свода. Мы не разрабатываем жилу больше, чем нужно для одного слитка раз в две недели. Слитки уходят отдельным каналом, не через Марта. Нужен человек, который не знает, что везёт.
– Не Бурт.
– Не Бурт. Бурт ведёт сталь, ему лишнего груза не нужно. И не Хорст: он гончар, не курьер. Подумай сам, кого можно взять на одну поездку без объяснений.
Олаф помолчал.
– Может быть, Дан.
Я поднял голову. Дан, валленский подмастерье. Выжил после разрыва кустарной аркебузы; левую руку до сих пор держал бережно — рана уже не кровила, но сила в кисть возвращалась медленно. На формовку к Хорсту он вышел только вторую неделю, до этого отлеживался. Тихий, неторопливый, выученный молчать ещё в мастерской Гальта. Чужой в Валье и поэтому не связанный с местными слухами.