Хорошо.
– Бурт. Этот не трогай. Оставь на завтра. Сегодня работаем с вчерашним.
– С бракованным?
– С бракованным. Я хочу понять, можно ли залечить трещину даром, или слиток уже мёртвый.
Бурт достал вчерашний слиток из угла. Положил на наковальню. Я положил ладонь на поверхность и вошёл даром.
Трещина была на месте. Линия разрыва длиной в два пальца, глубиной в полтора. Края разошлись на толщину волоса. Вокруг трещины зерно крупное, рыхлое: здесь металл перегрелся и потерял структуру.
Я начал работать. Медленно, осторожно, как хирург. Дар проникал в трещину и сдвигал атомы железа обратно, закрывая разрыв. Не сварка, не пайка. Перестройка решётки. Я соединял разорванные связи одну за другой, восстанавливая целостность кристалла. Одновременно перераспределял углерод вокруг трещины: выравнивал концентрацию, убирал зоны хрупкости.
Работа тонкая. На каждый палец длины трещины уходило десять минут и заметный кусок маны. Через полчаса трещина закрылась. Через час я выровнял зерно в области ковки, сделав его мельче и однороднее.
Мана просела до трети. Голова гудела. Но слиток был цел.
– Бурт. Грей. И на этот раз бей легче. Частые мелкие удары, не тяжёлые. И грей чаще. После каждых четырёх ударов обратно в горн.
Бурт положил слиток в горн. Выждал. Достал. Ударил. Раз, два, три, четыре. Обратно. Выждал. Достал. Раз, два, три, четыре. Обратно.
Ритм. Медленный, дробный, непривычный. Бурт ковал бронзу длинными сериями, по десять-пятнадцать ударов, не снимая с наковальни. Со сталью так нельзя: она остывает вдвое быстрее и не прощает работу холодным молотом.
После часа слиток вытянулся в полосу длиной в локоть и шириной в четыре пальца. Ровная, без трещин, с гладкой поверхностью. Дар подтвердил: структура цела. Зерно мелкое, равномерное. Готова к дальнейшей ковке.
– Получилось, – сказал Бурт.
Он стоял, облокотившись на молот, и смотрел на полосу. Пот тёк по лбу, борода потемнела от влаги. Руки подрагивали от усталости.
– Получилось. Но медленно. Час на полосу. Ствол из такой полосы – это ещё три-четыре часа ковки, плюс высверливание канала, плюс финишная обработка.
– На «Прометее» стволы точили на токарном станке за двадцать минут.
– У нас нет токарного станка.
– У нас есть резцовый станок и дар. Я выжгу канал в стальной заготовке так же, как выжигал в бронзовой. Структура стали плотнее, потребуется больше маны, но принцип тот же.
Бурт кивнул. Положил молот. Посмотрел на полосу, потом на свои руки.
– Барон. Бронзу я ковал год. Год, чтобы научиться делать хороший ствол. Сталь... я пока не чувствую её. Она живая. Она отвечает на каждый удар. Бронза молчит, а эта звенит, пружинит, сопротивляется. Нужно время, чтобы понять, как с ней разговаривать.