Я отложил записку. Взял чертёж.
Тигельная печь. Шамотная футеровка. Графитовый тигель. Железо, уголь, флюс. Зир на дутье. Контроль углерода через время выдержки.
Завтра.
Утро плавки было холодным.
Осенний туман лежал на Валье, как мокрое одеяло. Дым из литейки Серта мешался с туманом и полз по земле. Роса блестела на стволах аркебуз, составленных у стены казармы. На гребне холма силуэт часового растворялся в серой мгле.
У новой печи стояли пятеро: я, Бурт, Серт, Хорст, Зир. И Тим – в стороне, с аркебузой, наблюдая за подходами.
На каменном столе рядом с печью: графитовый тигель, мешок древесного угля (лучшего сорта, из твёрдого дуба, пережжённого Хорстом до серебристого цвета), корзина железных обломков (старые подковы, сломанные гвозди, обрезки от ковки – всё, что Бурт собирал месяцами), горсть известняковой крошки.
– Загрузка, – сказал я.
Уголь в тигель. Слой в два пальца. Сверху – железо. Обломки, плотно уложенные. Ещё уголь. Ещё железо. Щепотка известняка. Верхний слой угля. Тигель полный, тяжёлый.
– Ставим.
Бурт и Серт подняли тигель щипцами и опустили в шахту печи, на чугунную решётку. Вокруг засыпали уголь – раскалённый, заранее разожжённый в обычном горне. Жар ударил в лицо. Закрыли верхнюю крышку.
– Зир.
Аэромант встал у фурмы. Поднял руки. Закрыл глаза.
Я почувствовал это раньше, чем услышал: дар Зира коснулся воздуха вокруг фурмы, сжал его, разогнал, направил в узкое отверстие. Поток хлынул в нижнюю часть печи, ударил в раскалённый уголь, и температура начала расти.
Шум. Ровный, глубокий гул, как далёкий водопад. Уголь в печи загудел, засветился. Через щели в крышке полезли языки пламени – жёлтые, потом белые.
Я стоял рядом и контролировал даром. Структура шамотных кирпичей держала. Графитовый порошок вокруг фурмы расширился, заполнил зазоры, но не заклинил трубу. Тигель внутри нагревался равномерно, без перекосов. Железо в тигле начало менять цвет: из тёмного в красный, из красного в оранжевый.
– Зир. Сильнее.
Аэромант напрягся. Я видел, как вены на его шее вздулись. Поток стал горячее. Гул печи поднялся на тон. Пламя из щелей стало ослепительно белым.
Тысяча градусов. Тысяча сто. Тысяча двести.
Железо в тигле размягчалось. Я чувствовал это даром: кристаллическая решётка теряла жёсткость, атомы начинали двигаться свободнее. Углерод из угля проникал в железо, встраивался в решётку, менял её свойства. Процесс, который на Земле называли цементацией.
Тысяча триста.
– Зир. Ещё.
– Барон... – его голос был хриплым. – Держу.
Тысяча четыреста. Железо в тигле потекло. Не полностью – оплавилось, стало вязким, как густой мёд. Углерод растворялся в расплаве, образуя новый сплав. Сколько углерода? Я вошёл даром глубже, скользнул по структуре расплава, считая. Много. Слишком много. Опять чугун, три-четыре процента.