– Шамот. Глина, обожжённая дважды. Держит температуру, при которой обычный кирпич рассыпается в песок.
– А тигель?
– Тигель готов. Хорст обжёг вчера.
Графитовый тигель стоял на каменном столе в углу мастерской. Чёрный, гладкий, с тусклым блеском. Я взял его в руки. Тяжёлый. Стенки ровные, дно толстое. Дар скользнул по структуре: графитовые чешуйки, связанные каолиновой матрицей, спечённые в единое целое. Прочный, жаростойкий, не боящийся перепадов температур.
На «Прометее» такой тигель стоил бы копейки. Здесь он был единственным в Аркене.
– Завтра, – сказал я. – Первая плавка.
Вечером, перед плавкой, я сидел в кабинете.
Записка Ренарда лежала на краю стола, придавленная чугунным обломком – куском от первой неудачной плавки, который я оставил как напоминание. Рядом – донесение Криса: мальчишка вернулся из Серой Броды. Человек Марта при постоялом дворе подтвердил: пять всадников проезжали через город четыре дня назад. Не останавливались. Двое в плащах, трое в дорожных куртках. Лошади хорошие, сытые. Проехали через восточные ворота. Направление – тракт на Валье.
Тракт на Валье. Четыре дня назад.
Если они ехали не спеша, они сейчас где-то между Серой Бродой и ущельем Волчья Пасть. День-два пути до баронства. Если остановились, ждут. Если ускорились, могут быть уже за ближним дозором.
Раст с тремя стрелками выходил послезавтра. Дозоры на тракте удвоены. Ночные посты усилены. Шахта и пороховая мастерская на замке. Тим и второй стрелок при мне круглосуточно.
Всё, что можно было сделать за шесть дней, сделано. Но ощущение оставалось: сетка натянута, а зверь может пройти между нитями.
Рост не дурак. Он знал, что Валье – укреплённая позиция с пушками и стрелками. Он знал, что лобовая атака обречена. Он знал, что нарезные стволы бьют на четыреста шагов и выше. Он знал всё это, потому что информация утекала из баронства месяцами, через Функа, через Корна, через десятки мелких дыр, которые невозможно заткнуть полностью.
Значит, он не пойдёт на холм. Он ударит там, где не ждут.
Обоз? Серая Брода? Тракт? Шахта ночью? Пороховая мастерская?
Я не знал. И это было хуже всего. Хуже, чем бой, хуже, чем разгром, хуже, чем раненые и убитые. Неизвестность. Ожидание удара, который может прийти откуда угодно и когда угодно.
На «Прометее» я не воевал. Я строил оружие. Испытывал его. Передавал военным. Те, кто воевал, говорили: самое страшное на войне – не бой. Самое страшное – ожидание боя. Тишина, в которой каждый звук кажется выстрелом, каждая тень – врагом, каждая минута – последней.
Теперь я понимал.