– Тогда зачем вы её взяли?
– Бурт отдал.
Я вспомнил кладовую, винты на башмаках и его руки, чёрные под ногтями. Он спросил, возьму ли я мерку. Потом сказал, что второй делать не станет.
– Почему? – спросил Коля.
– Потому что одна уже есть.
Следователь подняла глаза от протокола.
– Это не объяснение.
– Для мастера объяснение. Две мерки, сделанные вручную, могут немного различаться. Тогда одна мастерская получит две правильные глубины. Мы уже платили за такую ошибку: детали, изготовленные по двум копиям одного размера, перестали подходить друг к другу.
– Но вы унесли исходную мерку.
– К тому времени производство от неё не зависело. Бурт перенёс размер в оснастку и записал каждую операцию. Мерка выполнила работу.
Следователь записала и закрыла папку.
Бурт, скорее всего, говорил только о железе. Он почти всегда говорил только о железе. Но здесь его слова стали шире. Не нужно делать замену тому, что существует. Нужно признать исходное и точно передать дальше всё, что должно работать без него.
Я не стал объяснять это людям у койки. Для протокола хватало стали, меди и глубины паза.
Мерку унесли обратно. Коля проводил пакет глазами.
– Вернут?
– Когда закончат проверку.
– А если не вернут?
– Размер я помню.
Он хотел ответить, но передумал.
В больнице я провёл двенадцать дней. Первые три спал дольше, чем бодрствовал. Переход не оставил переломов, но забрал силы. Ладонь заживала быстрее, чем ожидал врач. Ожог сохранился. На рентгеновских снимках не нашлось старых травм, которые должны были остаться у Виктора Громова.
Следователь приходила ещё четырежды. Один раз с психиатром, два раза с людьми из института, последний раз одна. Она не пыталась заставить меня отказаться от своих слов. Ей требовалось понять, можно ли оставить меня без охраны.
– Сбежать хотите? – спросила она.
– Куда?
– Вы лучше меня знаете.
– Вернуться в Валье я не могу. Переход сработал один раз, а здесь нет ни рамы, ни эфирита. Бежать мне некуда.
Она записала и это.
После выписки Коля снял мне комнату возле трамвайного депо. Принёс одежду, старый электрический чайник и две кружки.
– Скажи, сколько я тебе должен.
– Нисколько.
– Коля.
– Вы спасли мне жизнь, Виктор Андреевич. Дайте теперь мне помочь вам.
Восемь месяцев ушли на то, чтобы государство перестало называть меня неизвестным хотя бы в каждом втором документе.
Три медицинские комиссии согласились, что моему телу чуть больше двадцати лет и оно не принадлежит погибшему Громову. Две проверки подтвердили, что я знаю его работу, подпись, привычки и людей. Ни одна комиссия не написала в заключении про другой мир. Следователь выбрала осторожную формулировку: происхождение сведений не установлено.