Суд не воскресил Виктора Громова. Он установил, что живой человек без найденной прежней записи вправе пользоваться именем, которым представился, пока не доказано преступление. Дату рождения поставили по медицинской оценке. Временное удостоверение не связывало меня юридически с погибшим инженером. Имя совпадало. Остальное пришлось начинать заново.
Доступ к полигону мне не вернули. В институт тоже не взяли. Начальник испытаний дважды беседовал со мной, а затем сказал, что человек с неподтверждённым прошлым не может работать с закрытыми материалами.
– Правильно, – ответил я.
Он ожидал спора и растерялся.
Работу нашёл Коля. При заводе была небольшая испытательная мастерская, где собирали стенды для проверки насосов и запорной арматуры. Им требовался слесарь, умеющий читать чертежи и не закрывающий глаза на брак. Диплома у меня не было. Начальник мастерской дал разобранный прижим и попросил собрать. Я вернул ему две шайбы и винт.
– Лишние? – спросил он.
– Чужие. Шайбы от другого размера, винт с сорванной первой ниткой.
На следующий день меня приняли на испытательный срок.
Мерку Бурта вернули ещё через месяц. Я расписался в получении пакета, снял бумажную полоску и впервые на Земле взял пластину голой рукой. Сталь была холодной. Медная риска царапала подушечку большого пальца. Никакого отклика.
Я завернул мерку в чистую промасленную ткань и сделал для неё простой деревянный футляр. Не выставил на стену и не положил под стекло. Она хранилась в ящике с точными инструментами, отдельно от напильников и молотков.
В тот же месяц Коля отвёз меня на кладбище.
День был пасмурным, но без осадков. После недавней оттепели земля размокла, а в тени у оград ещё лежали полосы серого снега. Коля шёл впереди и всё время придерживал повреждённую руку. Перевязь он уже снял, однако плечо не поднималось полностью.
Моя могила находилась у дальней дорожки. На камне стояло знакомое имя, под ним две даты. С фотографии смотрел мужчина сорока пяти лет с усталым лицом и коротко остриженными волосами. Снимок взяли из пропуска. Я помнил день, когда его делали: фотограф трижды просил не щуриться, а лампа била прямо в глаза.
Коля остановился в двух шагах.
– Я могу подождать у дороги.
– Останься.
На плите лежали засохшие цветы. Я убрал с фотографии мокрый лист. Камень был шершавым и холодным. Мне не требовался дар, чтобы это понять.
– Вас в закрытом гробу хоронили, – сказал Коля. – От института пришли почти все.
– Хорошо.
– Что хорошо?
– Что пришли.
Он опустил голову.
– Меня там не должно было быть. У заряда.
– Не должно.