– Понял.
– Повторите.
Я повторил каждое условие. Она поправила одно: при трещине в кристалле сначала выйти, потом сбрасывать дальний прижим верёвкой.
Солнце опустилось за крышу кузницы. В кладовой зажгли две лампы, но поставили их снаружи рамы. Я снял перевязь, нож и перстень Валье. На мне остались рубаха, штаны, куртка и сапоги. Стальную мерку я завернул в промасленную ткань и убрал во внутренний карман.
– Оружие? – спросил Лор.
– Здесь нужнее.
Он забрал нож.
Я встал перед рамой. Бурт проверил четыре винта и отошёл к верёвкам дальних прижимов. Зир опустил руки над двумя заслонками. Крейн положила ладонь рядом с измерительным кристаллом, не касаясь его.
– Рабочий нагрев, – сказала она.
Зир пустил воздух через уголь. В углах рамы проступил красный цвет. Медь оставалась темнее стали. Эфирит сначала не изменился, потом по четырём пазам прошёл тусклый белый свет.
Я коснулся нижнего медного перехода даром.
Сталь отозвалась знакомо. Я чувствовал прижимы, нагретую медь, зернистые полоски эфирита. За ними ничего не было.
– Держим двадцать счётов, – сказал Бурт.
Зир не усиливал поток. На пятнадцатом счёте кристалл Крейн посветлел. На девятнадцатом внутри него появилась вторая полоса, тонкая и неровная.
Запах каменной кладовой сменился машинным маслом. Я услышал работу дизельного генератора, затем короткий металлический стук. Под сапогами на миг появился гладкий бетон.
– Второй отклик есть, – сказала Крейн. – Ещё не устойчив.
Зир перевёл часть воздуха в обход. Бурт повернул правый верхний винт на четверть оборота. Белая полоса стала шире.
Кристалл за стеной кладовой не изменился и показывал только местный фон.
– Связан только с внутренним контуром, – сказала Крейн. – Арморн, руку убрать.
Я отпустил дар. Второй свет не исчез.
– Устойчив, – сказала она.
Внутренние песочные часы почти остановились. Наружные продолжали сыпаться.
– Холодный поток готов, – сказал Зир.
Крейн посмотрела на меня.
– Сейчас или никогда.
Олаф стоял у двери, уперев ладонь в косяк. Лор держал книгу. Бурт смотрел не на меня, а на левый нижний прижим. Зир уже побледнел, хотя горячий подход только начался.
– После моего ухода доведите охлаждение до конца. В журнале отмечайте завершение только после того, как рама полностью остынет, – сказал я.
– Иди уже, – ответил Олаф.
Я шагнул внутрь рамы.
Сначала ничего не произошло. Белый свет лежал в эфирите, медь потрескивала от жара. Я видел кладовую между стальными стойками.
Потом каменная стена стала прозрачной. За ней появились бетонный блок, прожектор и оборванный кабель. Изображение дрожало. Бетон полигона оказался на полшага ниже пола кладовой.