– Дадим, – сказал я. – Не быстро одним, а помалу многими. Не геройством троих, которые сожгут себя за неделю, а ремеслом тридцати. Король просил поток, Хорст. Поток – это не когда быстро бежит один ручей. Это когда текут тридцать, а потом соединяются в реку.
Хорст посмотрел на меня и кивнул, и в кивке была та же неохотная правота, что у Гесса.
Оставалось то, чего я не отдавал никому, даже в Валье. Сам состав.
Гремучую ртуть в Валье делал я один, ночами, за толстой дверью, и считал это правильным: меньше рук у злого дела, меньше беды. Но взрыв за стенкой показал мне то, чего я не хотел видеть. Пока состав делаю я один, вся колпачковая, все тридцать рук, все патроны, вся капсюльная линия короны держится на одном человеке, который варит её по ночам и жжёт себе ладони. Если меня завтра убьют на западном поле или в столичном переулке, поток встанет не через месяц, а в ту же ночь, потому что никто, кроме меня, не знает грани, за которой состав ещё бьёт капсюль, но уже не убивает того, кто его трёт.
Это была та же стенка, что Зир у печи. Один человек, без которого встаёт всё.
Я начал учить делать состав двоих. Хорста, потому что у него были руки и трезвая голова, и одного человека от Крейн, тихого старика, который всю жизнь возился с кислотами и солями при Гильдии и не боялся их, потому что понимал. Я учил их не один вечер. Я проводил их через каждый шаг, заставлял повторять вслух, почему здесь нельзя спешить и почему там нельзя греть. Сложного в гремучей ртути мало. Опасного в ней всё.
– Зачем вы нам это отдаёте, барон, – спросил старик на третий вечер, отмывая руки. – Своё. Главное.
– Затем, что главное, которое знает один человек, теряется.
Он посмотрел на меня долго и больше не спрашивал.
Первую военную партию я отправил Грейву на исходе четвёртой недели.
Не тысячу стволов – их ещё не было. Триста готовых стволов из Валье и с Оружейного двора, капсюльных и кремнёвых, патроны к ним, колпачки, на первые три полка, которые Раст уже месяц обучал на северном поле. Обоз ушёл под охраной по коронному тракту, открыто, и я смотрел ему вслед с вала и считал. Триста стволов. Три полка. До весны – ещё семь таких обозов, если ничего не сорвётся. А срывалось всё и всегда.
Письмо от Лора пришло с обозом из Валье, и читать его было одновременно радостью и холодом.
Лор писал коротко, как научился у меня. Валье держало. Бурт с марганцевым резцом гнал стволы потоком, как обещал резец. Серт лил бронзу. Школа учила. Но дальше шло то, от чего я отложил письмо и посмотрел на огонь. Сталь упёрлась в Зира. Тигельная сталь в Валье поднималась жаром Зира, а Зир один, и форсировать его, как форсировали прошлой весной, значило снова уложить его в постель на неделю, а недели у нас не было. Бурт мог ковать вдвое, втрое больше, чем давал ему металл. Резец мог резать вдвое больше, чем ковал Бурт. Вся стальная линия Валье могла дать вдвое, и упиралась в одного выжатого человека у одной печи. И ртуть. Лор писал, что ртути, поднятой из запаса Роста, хватит на капсюли до середины зимы, а дальше снова нужна будет поставка.