– Нет, – сказал я. – Ты будешь учить. Тебе дадут двадцать рук. Через месяц мне нужно не двадцать колпачков в день, а тысячи.
Хорст сел на свой ящик и посмотрел на меня как на человека, который не понимает, о чём просит.
– Колпачок не пушка, барон, – сказал он. – Колпачок мелкий. Его руками жмут, по одному. Медный кружок выбить, завальцевать, насыпать состав, прикрыть. Я набивал руку три года. За месяц двадцать новых рук набьют не тысячи, а себе по пальцу. И это полбеды. Состав. – Он понизил голос, хотя в сарае мы были вдвоём. – Гремучий состав, барон. Вы сами его делаете, по ночам, в одиночку, за толстой дверью. Я видел, что он делает с тем, кто торопится. Двадцать рук, которые торопятся, рядом с гремучим составом – это не колпачки. Это похороны.
Он был прав, и в этом была суть всего дела.
Я знал гремучую ртуть лучше всех в этом мире, потому что я один в этом мире знал, что это такое. Я делал её в Валье сам, в каменной пристройке, по ночам, малыми навесками, и один раз чуть перебрал, и навеска вспыхнула в плошке и сожгла мне тыльную сторону ладони. Это была одна моя ладонь, одна навеска. А мне теперь предстояло поднять её в объёме, которого не делал никто, и поднять руками людей, которые не понимали, с чем работают.
Первую неделю я не давал им трогать состав вовсе. Я разделил работу на части, как разделил ствол. Одни били медные кружки и завальцовывали пустые колпачки – безопасно, скучно, быстро. Другие сушили и мололи готовый состав, который я делал сам, по-прежнему один, ночами, малыми навесками, но теперь не от случая к случаю, а каждую ночь, так что к утру тыльная сторона обеих ладоней у меня была в мелких ожогах, как у Гесса. Третьи – только трое, отобранные Хорстом за спокойные руки, – насыпали состав в колпачки, по чуть-чуть, за отдельной стенкой, и больше одного лотка состава у них на столе не лежало никогда. Если вспыхнет один лоток, погибнут трое и стена, а не весь двор.
Это было медленно. Это было втрое медленнее, чем мечталось королю. Но это не убивало по двадцать человек в неделю, и потому это работало.
Бумажный патрон я придумал не от хорошей жизни, а потому что считал не только колпачки, но и то, что между выстрелами.
Стрелок в поле не сыплет порох из рога на глаз, как охотник. У него нет на это времени, когда на него идёт вал. Я видел в Валье, как Раст и Грит теряют секунды на полке, на отмере, на пыже, и эти секунды на дворе ничего не стоили, а в поле, под валом, стоили жизни. Значит, отмерять надо не в поле, а заранее, в тылу, спокойными руками. Заряд пороха и пулю я велел заворачивать вместе в бумажную трубку, проклеенную, с прикушенным концом: стрелок надкусывает, сыплет порох в ствол, забивает следом бумагу с пулей, ставит колпачок и бьёт. Не отмеряет ничего. Всё отмерено за него, в тылу, девчонками и мальчуганами, которым гремучий состав не доверишь, а бумагу и мерку пороха – вполне.