– Это умно, – признал Хорст, вертя в пальцах первый патрон. – Это правда умно, барон. Один патрон – один выстрел, всё в нём, считай и вози. – Он надкусил пустую трубку, попробовал на зуб бумагу. – Бумага только тонка. Порвётся в кармане, рассыплется – и весь заряд в труху. Надо плотнее и проклеить злее.
– Вот и займись, – сказал я. – Ты лучше меня знаешь проблемы. Найди бумагу и клей.
Но на третьей неделе всё же случилось происшествие.
Один из троих за стенкой, тот, что насыпал состав, был хорош и от этого осмелел. Я после узнал: он стал брать на лоток чуть больше состава, чтобы реже бегать за добавкой, и стал тереть колпачок о край лотка, чтобы состав ложился ровнее. Гремучая ртуть не прощает трения. Лоток вспыхнул весь, разом, с тем коротким злым хлопком, который я помнил по своей плошке, только во много раз больше.
Я был в дальнем конце сарая, у медных кружков, когда за стенкой ударило и сверкнуло сквозь щель в досках. Крик пошёл сразу, высокий, и я бежал к стенке, уже зная, что увижу, и видел не раз такое в памяти другой жизни, на другом заводе, где тоже торопились и тоже платили.
Стена приняла на себя главное. Её я сложил из камня нарочно, и она устояла, и она спасла сарай и двор и склад готовых патронов рядом. Но трое за стенкой приняли всё на себя. Один был мёртв сразу. Второй кричал и держал окровавленные руки перед собой. Третий, дальний, отделался опалённым лицом и тем, что оглох на одно ухо, и был самым везучим человеком на дворе в тот день.
Я делал, что мог, и быстро послал за лекарем.
Гесс пришёл на хлопок. Постоял, посмотрел на чёрную стену, на меня.
– У меня сорок лет двор не горел, – сказал он, как говорил уже. – А с вами, барон, он горит и взрывается. – Но злости в его словах было меньше, чем в первый раз, потому что он знал, что новое ремесло берёт больше, пока его не выучат.
Я не стал оправдываться. Я остановил колпачковую на два дня, не на день. И за эти два дня перебрал процесс заново.
Лоток состава убрал вовсе. Теперь насыпали не из лотка, а из узкого костяного рожка с малым раструбом, в котором состава помещалось на несколько колпачков, не больше, и трения о край быть не могло. Состав я велел делать чуть слабее, разбавляя инертным, мелом, до той грани, за которой он ещё бьёт капсюль, но уже не так зол к трению, – я знал эту грань по памяти, и теперь искал её заново руками, в плошке, ночами. Места за стенкой развёл так, чтобы один человек сидел один, со своим рожком, и сосед его не задевал. Медленнее, но безопаснее.
– Так мы тысячи не дадим к весне, – сказал Хорст вечером, когда мы считали остаток.